— Я считаю, что все ондатровое хозяйство должно быть нашим местным делом. Мы здесь живем, на губе; губа — это наше поле. Мы его охраняем и кормимся от него. Отлов ондатры — не спорт. Это — промысел. Как лесникам, при их маленькой зарплате, даются сенокосные угодья, так нам, охотникам, должно быть дано право оставлять за собой промысловые угодья. За капканами нужно смотреть ежедневно, и если мы отдадим Лягу кому-нибудь из городских товарищей, это значит, что я, или Кононов, или Птахин должны стать подручными у этого товарища, то есть работать на него...
Рогаль чуть поворотил плечо к выступающему и сказал:
— Ты, Сарычев, брось демагогию. Ты будь доволен, что мы с тебя не взыскали за самоуправство на базе еще в июне месяце. Что в газете там за тебя заступились, то мы газету эту не выписываем, ты учти. Газета для молодежи предназначена, для воспитания, а мы тебе не позволим срывать нам работу. Блынский был твоим непосредственным начальником, специалистом-охотоведом. Принцип единоначалия для всех нас — закон. Охотовед вел учет поголовья зверя и птицы, представлял нам документы. А ты — гастролер. Ты, понимаешь, семью сюда не завозишь, чтобы при первом случае навострить лыжи в город. Мы знаем, какие ты тут себе устраиваешь каникулы. С этим надо кончать! За прогулы ты нам ответишь! Мы работаем по уставу, по плану... Газетка нам не закон...
— Это к нему дружки приезжают, — ввязался Алехин. — Гулянки здесь устраивают, а потом составляют в газету статейки.
— Я этого не отрицаю, — сказал Сарычев, стоя все так же прямо, все тем же ровным и глуховатым голосом. — Я уезжаю домой. Я об этом предупреждал, когда поступал на базу. У меня больная жена, сын учится, семья не может жить вместе со мной. Я езжу к семье, когда нет охоты и на базе может справиться один Птахин. О каждой своей отлучке я ставлю в известность охотхозяйство...
— Ну ладно, — прервал его Рогаль, — с тобой у нас еще не закончен вопрос. Здесь не место. Охотники ждут.
— И взносы у него летом за три месяца не уплочены были, — подвякнул Алехин.
— Взносы — это одно, — сказал Володя Ладьин. — А кому Ляга отдана будет — это другое. Евгений Васильевич правильно говорит...
— Да что мы тут будем решать за ондатру, — сказал охотник-куритель, пяльинский лесоруб. — Ондатра ведь крыса, а зверя хитрее крысы и сроду нет. Крыса вон с парохода первой подрывает, когда опасность грозит. Мы тут сидим да рядим, кто будет Лягу сблавливать, а крысы, может, тоже свое собрание провели и резолюцию приняли. Им, может, не климат, или вода бензином запахла. Нынче газетку как ни откроешь, только и пишут, что гибнет животный мир. Вон в губе моторов нынче, как в Краснознаменном Балтийском флоте. А крысам тоже гибнуть не больно охота. Может, они перебазировались уже. Чего же решать без хозяина?..
В это время вдруг заскребла зубами по деревяшке крыса в углу летней кухни, не дождалась окончания схода. Все повернулись туда и разом развеселились.
— Хозяин-то вон явился.
— Слова просит.
— Чего тебе в Лягу таскаться, Евгений Васильевич? Вон у тебя под боком своей животины хватает. Лови!
— У меня аккурат в сорок шестом году был кот сибирской породы — Мурзик, — начал Андрей Филиппович Кононоов, — он мышей в рот не брал. А крысу как учухат, в бой с ей вступает. Не сильно был кот здоровый на внешность, но хищный. Поволохаться с крысой любил. Охотник...
Досказать свою байку Филиппыч не смог: все знали про Мурзика, перебили его. Сходка распалась. Кто был сторонний и дальний, тот подался в свою лодку, а ближние сели к столу.
Зима приходит в город, как избавление от слякотной, долгой, промозглой тоски, от дождей, наводнения, ржавчины и от гриппа. Все чисто, нарядно, бело. Зима отдаляет город от сельской жизни: словно и нет на земле ни лесов, ни озер, ни болот, ни полей. И никакой речки Кундорожи, ни язя, ни ондатры, ни турухтана. А только лишь мюзик-холл, айс-ревю и манговый сок во всех магазинах. Горожане румяны, резвы, веселы. Девушки все обулись в русские сапоги заграничного производства. В квартирах теплынь. В метро — кондиционированный воздух...
Мы с Сарычевым бежим, бежим вдоль по Фонтанке, хрустит под нашими башмаками снег. Спешим на судебное заседание. Сарычев выступит там как истец. Ответчик — директор охотхозяйства Алехин...
— Ну что? — говорю я. — Может быть, лучше тебе покончить с Кундорожью, плюнуть, жить в городе человеческой жизнью?
— Для жены моей это наилучший вариант, — отвечает Сарычев. — Она этого и хочет добиться. Не знаю... То есть для себя-то я знаю. Но дело такое — не одному мне решать...
Легка зима в городе, быстролетна. Не страшен ее мороз, метели не разлететься. В квартире чисто, тепло. Сижу за столом. В окошко мне виден присыпанный снегом воскресный день: в парке гуляют собаки, катаются лыжники... Припоминаю: волчью луну и стужу, поземку в поле, сносимую ветром ворону, лосиный след и вяканье пса под окошком, кряхтение вмерзшего в лед дебаркадера. Возвращаюсь на реку Кундорожь. Она промерзла до дна...
