- Дед явно не в себе,- Вагиз с жадным любопытством оглядывает его с ног до головы.
- Откуда это он?- удивляется Бурый.
- Какая разница,- тихо произносит Репа, глотая слюну,- жаль тощий, но печень и сердце должны быть большие, в углях запечём … вот и костерок так кстати.
Странно, но старик с такого расстояния услышал, что говорит Репа, но не пугается, а лишь устало улыбается и говорит, словно каркает простуженный ворон:- Людей нельзя есть, дети мои. Он смотрит на них как на малых детей, а его мутные, в красных прожилках глаза, не мигают и неожиданно зеки чувствуют вялость в ногах, руки безвольно свешиваются и ужас захлёстывает все их сущности.
- Валим отсюда!- пытается крикнуть Вагиз, но язык разбухает, и гортань выдаёт нечто нечленораздельное.
- Я чувствую, вы голодны и злы. Злыми быть плохо, человек должен любить друг друга. А голод – явление проходящее. Слышите? Это стая собак, они тоже голодные, им нравятся ваш запах, скоро они будут здесь.
Витёк дёргается, но ноги не держат, падает лицом на землю, бьётся в истерике, размазывая кровь и сопли. Нечто ледяное хватает его сердце, мнёт, вызывая дикую боль, затем отпускает, старец мягко улыбается:- Ты не дёргайся, сынок, от моих пут ещё никто не уходил … даже звери. Я вас спасу и накормлю, но вы обязаны принять мою веру.
- Какую веру?- изумляется Вагиз и откровенно заявляет:- Мы людоеды!
- Я вас очищу от этой скверны и вы будете моими учениками.
- Какие, мать твою, ученики, я в законе!- порывисто выкрикивает Вагиз, но на его сердце словно ложится мягкая лапка, твердеет и выпускает стальные когти.
- Хватит!- взвизгивает зек, покрываясь липким потом.- Что мы должны делать?
- Учиться,- старец склоняет голову, в глазах плещется безумие.- Мир погиб, и любая жизнь сейчас принадлежит великому Хримусу!
- Чего?- осторожно выговаривает Вагиз.
- Это тот, кто уничтожил слабых богов и стал Единым.
- Картина Репина - «Приплыли», ещё один секстант,- хмыкает Бурый и мгновенно изгибается в судорогах.
- Нельзя так шутить с Хримусом, за это полагается жуткая смерть, но … я прощаю тебя, дитя неразумное, ибо рассудок твой во тьме, но я открою вам глаза и дам счастье быть под сенью Хримуса.
- В натуре, понял я, понял!- Бурый пытается отползти, но ноги словно скручены канатами.
Стая голодных собак врывается на поляну и несётся на старца. Ещё мгновение и острые клыки будут терзать дряблую плоть.
- Договорился наш дед,- злорадно сплёвывает Репа.
Но старец поднимает мутный взор, на глазах лопаются капилляры, добавляя в красную паутинку ещё кровавых пятен, он вытягивает руки, крючковатые пальцы с обломанными жёлтыми ногтями шевельнулись и … псы останавливаются как вкопанные.
- Не хрена себе!- восклицает Бурый.
- Тише!- цыкает Вагиз, с уважением глядя на старца.
Порыв ветра с наглостью откидывает капюшон, обнажая гладко выбритый череп. Старец морщится, крестит воздух непонятным образом – по диагонали, постанывая, опускается на колени, касается лбом каменистой земли, затем садится на камень и раскачивается, заунывно распевая странную молитву. Глаза его закрыты, веки, вспухшие с чёрными пятнами. Но вот его ресницы дёргаются, словно в конвульсиях и показываются два тусклых глаза в кровавых пятнах, а угольно чёрные зрачки прицельно расстреливают окружающее пространство. Улыбка ползёт по его иссушенному лицу, он видит перед собой застывших в нерешительности одичавших собак. Псы сталкиваются с его взглядом и пятятся, роняя слюни. Старец медленно встаёт, вытягивает руки в сторону стаи, губы шевелятся, изрекая гортанные звуки, они замирают, поджимают хвосты и не могут сдвинуться с места. Страшный старик, шаркая ногами, уверенно двигается к ним. Звери жалобно визжат, словно трусливые домашние шавки мочатся на землю. Старец останавливается у суки с отвисшими сосками, в ладонь из рукава выпадает нож. Собака сотрясается от крупной дрожи, порывается бежать, но заваливается на бок, а старец присаживается, гладит живот между сосками, щупает рёбра, улавливает бешеный стук сердца и, хладнокровно вонзает лезвие. Мгновение, и всеобщее оцепенение исчезает, одичавшие собаки с воем разбегаются, а на земле бьётся в конвульсиях самка.
- Людей нельзя есть,- хрипло каркает он и, с отрешенностью отходит, вытирая окровавленное лезвие о грубую ткань халата.
Вагиз, с лицом цвета грязной простыни, поспешно кивает:- Бурый, тащи сюда суку,- прерывистым голосом приказывает он, с ужасом поглядывая на старца.
- Кушайте, дети мои,- старик вновь крестит воздух по диагонали,- а я скоро приду и поведу вас.
- Поведёт он нас,- чтобы не слышал старец, тихо шепчет Вагиз и пятится к своему укрытию в камнях, но он знает, теперь они никуда не денутся от ужасного старца, что-то внутри, словно обломилось и заставляет безропотно подчиняться.
- Что это было?- трясётся Маша.
- Гипноз … что ли?- Алик не меньше потрясён и отползает, стараясь не попасть под внимание страшного старца.
- Зачем он самочку убил, у неё же щенята,- всхлипнула Маша.
- Тише! Уходим. Здесь оставаться опасно. Надо об этом деде срочно доложить Виктору.
Гл.17.
