кружки – как этап взросления в лагере, – занимали как раз время тихого часа, таким образом поощрялась тяга к новым навыкам. шагая довольно как-то раз в корпус, где выжигали (продолжающий нашу «вдользаборную» линию движения в столовую), я заметил, однако, преинтересную особенность отдыха вожатых: наши Ирка со Светкой в самых своих лучших купальниках преспокойно тусовались на пляже возле единственного пирса (он же – волнорез) в компании нашего Боцмана! то есть их вот так запросто под видом кружков освобождали от тихого часа – ведь кружка «купание с вожатыми» точно не имелось в общем списке. заходя в тихий и узкий корпус «выжигания», которое обитало на втором этаже, я однако балдел от другого – от какого-то щекотного покоя, приятного течения времени, от обустроенности мира на данном участке Земли, где даже зависть к купанию девчонок не омрачает жизни, наоборот, добавляет какой-то непонятной свободы… вот, сейчас я прошагаю по лестнице, сбоку оформленной битым синим изразцом, «просчитаю» наверх свои личные десять минут пути от корпуса до кружка, а ведь могу и задержаться, но почему-то стремлюсь слиться с новым коллективом кружковцев… ведущим кружок «выжигания» был красавэц-брюнет украинского типажа, с ямочкой на подбородке, очень похожий на певца Серова. чтобы подчеркнуть свою солидность, он зачем-то носил синий атласный халат в помещении кружка, из-под которого выбивались модные грудные волосы. возможно, узбекский на вид халат, странноватый в здешней жаре, оправдывался ещё и близостью пляжа: ему кружок-то явно был в тягость, он быстро раздавал задания, оставлял кого-то старшим, чтоб без ожогов и пожаров, а сам шёл купаться с вожатыми и нашими беглянками. и, чтобы упростить этот переход и избавиться от переодеваний, просто накидывал халат на модные плавки…
между тем приближались лагерные торжества, планирующиеся на открытой бетонной сцене, которая торжественно этаким застывшим гребнем цунами выглядывала на нас со стороны Евпатории всякий раз, когда мы выходили на линейку. наконец-то назначение этого объекта нам предстояло познать на себе, и услышать в пустоте зрительского амфитеатра странно отдающиеся, как на любой сферической эстраде, шаги и голоса… на репетиции песен – мы ведь и в эти кружки записались, – пришлось бегать тоже с тихого часа, а ближе к празднику, так даже и с купания. с нами работал классический массовик-затейник с аккордеоном, и предстояло нам сыграть сценку с песенкой двух «коллективных собак», где мы, как бы от имени собаки-мальчика, пели девичей половинке отряда следующие строки: «Хочешь, миску оближи! Что на мясо косишься? Ты скажи, ты скажи, как ко мне относишься?». последняя фраза повторялась умолятельно дважды. пели мы это небольшим мальчишеским хором в унисон. но массовику не нравилось. и он требовал большего вживания в образ: «вы же в деревне!». пойте лучше так: «что на мясо кО-си-сся!»
когда пришло время праздника, и весь лагерь расселся на открытом, в древнегреческих традициях, амфитеатре, мы-таки спели в свою минутку капустника это «кО-сись-сся» и сорвали умножаемые эхом острого бетонного свода над сценой аплодисменты. сам свод сбоку напоминал заботливую ладонь «тоталитарной машины», которая как бы прикрывала нас от ветра со стороны моря. но на фоне «Европы» это всё наше поющее зоо-лицедейство казалось нам детским нонсенсом…