вышеупомянутый Боцман – явился к нам вожатым и был представлен на линейке позже прочих. видно, для него, местного, работа в пионерлагере была случайной и сезонной – по всем его татуировкам и пузатой стати было видно, что человек – моряк. вот и получил он такую кличку. Боцман, в вожатской оказываясь, скучал без музыки и завёл традицию врубать там проигрыватель. слушал он «Аббу» и «Арабески» (зелёно-полосатый конверт этой пластинки мелькал в вожатской, рядом с пионерскими и детскими, из серии «Сказка за сказкой», которые, возможно, лежали тут на случай дождливой смены) – пластинки «эстрадников», которые, конечно, продавались и в Москве в «Мелодии» на Калининском, но нам, металлистам, были принципиально противны. в тихий час Боцман завёл и такую традицию: приглашать в вожатскую (малюсенькую комнату с одной кроватью для вахтУющего), Светку с Иркой. они там вместе слушали пластинки – Боцман так культурно отдыхал, угощал их чем-то, наверное. ведь вожатская, в основном, была нам знакома по выдаче посылок или того, что хранилось в наших чемоданчиках на первом этаже. по второй лестнице, близкой к вожатской, мы поднимали чемоданы (по личному вызову в вожатскую – это могло быть письмо от родителей или посылка), открывали их при вожатых, брали горсть карамелек или баранок, укладывали, что не нужно назад, и относили обратно. это был миг встречи с запахами дома, по-прежнему трепетный, но уже не такой печальный, увлекающий отсюда мысли и желания прочь… и в этот раз, в этом лагере, никто не хныкал в первый сон, не отвлекался на своё-личное – все ржали вместе с Червонием… видимо, с этих визитов в вожатскую, о которых мы, конечно же, сплетничали со всеми возможными пошлыми домыслами, и открылся девичий путь избранных на пляж в тихий час. мы всё мечтали наябедничать другим вожатым о таком неравенстве, но уважение к Ирке-эрудитке не позволяло столь по-детски поступить. да и проблемы иного плана для работы ябедами нарисовались вскоре…
среди вожатых, с начала смены представленных отряду, был некий малозаметный Гриша. еврейско-окий долговязый тип с редкими чёрными усиками над узкой слюнявой губой. мы вообще мало внимания обращали на вожатых (снизу-вверх): видели их лишь по пути в столовую, на пляже и на линейках. поскольку все вожатые получали клички у нас – он стал Гришуней, ибо на вид был флегматичен и вял, а в пионерских шортах, полагающихся и вожатым, вообще напоминал маменькиного сынка-переростка из сказки «Конфетка» (так прозвала в немецкой сказке мать избалованного ею же сына)…
однако Гришуню нам ещё предстояло узнать. случилось всё ночью, когда мы после отбоя дали повод шумами своими заглянуть ему в палату и вызвать в вожатскую Антошку, не успевшего после прыгучести по кроватям приземлиться на свой крайний, соседний со мной, матрас. ну, вызвал, и вызвал… может, в угол на полчаса поставил возле столов для пинг-понга, думали мы. и даже заснули многие, большая часть палаты спала и видела первые сны, когда мы услышали всхлипы Антошки, нашего крайнего, оказавшегося крайним и в этой, обычной для нас, истории.
все собрались у кровати Антошкиной, пытаясь выведать, в чём дело. но он разревелся ещё сильнее оттого, что надо рассказывать. коллектив, однако, требовал не только рассказа, но и возмездия обидчику, и этим давал ему силы. переборов одышку всхлипов, Антошка рассказал, как было дело…
Гришуня поймал его на чувстве вины: это была классическая дедовщина, о которой мы пока только отдалённо что-то слышали. но даже для армейских «дедов» такое было бы «западло» – что мы узнаем, конечно же, гораздо позже. но пока нас распирал почти такой же, как у Антошки, страх от его свежего рассказа…
– Ты согласен, что серьёзно провинился? – глядел в вожатской исподлобья своими карими на выкате глазами Гришуня в свете луны.
– Да, согласен, – белокурый Антошка не понимал, где кончаются законы лагеря и начинается закон Гришуни.
– Согласен, что виновный должен быть наказан?
– Да…
– Что ж, раз ты это понимаешь, то сам и решай – как хочешь быть наказан?
– Не знаю, – от самого предложения такого выбора Антошка стал ощущать себя ещё виноватее…
– А я знаю, – перешёл к приговору усатый вожатый, – ты мне будешь +уй сосать!