в свои двенадцать лет мы, конечно же, знали, что к чему в этой сфере. и хоть свои пипирки и «волосню» над ними ещё не отрастили, но осведомлены были теоретически обо всём. тем не менее, рассказ Антошки мы уже слушали не как пересказы видеофильмов с соответствующими сценами, а как путешествие в ближайший ад, хотя и с долей дурного любопытства. как наказание осуществлялось, Антошка бесхитростно воспроизвёл словами, уже не всхлипывая, а наивно излагая в подробностях речевых интонаций Гришуни весь произвол – что орудие наказания было великовато для его рта, и как всё пытался он завершить непривычные действия, но Гришуня не отпускал, пока не окончил экзекуцию, принесшую ему удовольствие: «Вот теперь можешь идти спать, и не вздумай никому рассказывать, а то наказание будет ещё хуже». с полным ртом Антошка выбежал из вожатской в соседнюю, на той же стороне по коридору, туалетную комнату, где мы мылись по утрам у ряда раковин, и долго отплёвывался, мылся и ревел.
– Какая на вкус? – задал наш придвЕрный толстяк-очкарик неуместный вопрос бОтана-энциклопедиста.
– Как бараний кефир, – поморщился Антошка.
наш пионерский коллектив переборол, наконец, оторопь – мы поклялись, что так не оставим этого, хотя Антошка (поруганный Антошка, который любил в тихий час шутливо писклявить ангельским голоском цитату из неизвестного нам фильма «Вы не имеете права, я сын майора Гаврилова!») и просил нас хранить всё в тайне. однако коллективный наш разум сообразил, что сохранение этой тайны породит новые подобные экзекуции, а мы жертвами становиться не собирались. уснули с чётким решением отомстить, рассказать вожатым – но так, что когда Гришуня узнает, то ничего нам сделать не сможет.
нет, небо не заволокло для нас облаками с той ночи – мы жили всё тем же весёлым коллективом, как ни в чём не бывало. но и Гришуня, ощутив безнаказанность, продолжал вызывать в вожатскую, находя повод, по одному – при этом, подло понимая, что не с каждым можно проделать то, что с Антошкой. за какую-то провинность он вызвал ночью Славку – и мы чётко договорились, в случае чего, по первому же зову в ночной тишине, просто прийти к нему на помощь и ворваться в вожатскую, скрутить гада. однако рослый и крепкий Славка отделался лишь отжиманиями на полу вожатской. Гришуня явно был изобретательным и осторожным маньяком… это потом мы узнаем и про Чикатило, и что вообще этот пионерский рай и счастье для детей в развитой инфраструктуре – омрачались появлением в излишне благоприятных условиях всякого рода гадов и паразитов… но сейчас мы были вынуждены своим пионерским умом всё соображать и просчитывать ходы, защищаться безошибочно – ведь если он маньяк, по фильмам мы уже знали, кто это такие, то возможны с его стороны убийственные действия…
однажды, после того как Славка отделался лишь отжиманиями и мы было подумали, что Гришуня-то не сильно отличается от прочих вожатых в плане наказаний, – на плацу у нас шли занятия по русскому наперегонки, где команды-отряды соревновались в каллиграфии и скорописи под диктовку. было это после купания и до обеда. выполнив свою часть писчей эстафеты, и немного обалдев от жары, я пошёл к столовой и корпусу с «выжиганием» красивой дорожкой между школьным корпусом (зимой тут работала именно школа), имеющим сверху «солярий» (ничего общего с нынешними буржуазными соляриями – особое устройство крыши) и водной декоративной гладью. казалось, кусты, обрамляющие плац, надёжно скрывают моё отступление… но вот буквально спиной я почувствовал бычий взгляд исподлобья всегда взведённых под брови зрачков Гришуни и при первых звуках голоса ощутил хорошо знакомое в этом возрасте трусливое сфинкторное сжатие «очка»:
– Ты куда отправился, разве тебя кто-то отпускал?
– У меня «выжигание», – уверенно и мятежно соврал я.
– Всё равно, отпрашиваться у вожатого всегда надо, ты провинился – понимаешь? – он начал затягивать лассо своим маньячьим взглядом.
– Понимаю…
– Завтра в тихий час зайдёшь в вожатскую.
он вернулся на плац к отряду, а я поплёлся дальше, осознавая, что попался и сам – хотя так уверенно планировал возмездие коллектива. впрочем, теперь-то я был уверен, что товарищи меня поддержат и советом, и морально. а Гришуня, сам того не подозревая, уже участвует не в своей игре, а в нашей ловле на живца. я, конечно же, рассказал всей палате, что ожидаю вызова завтра, и строжайше наказал не подавать виду, но наш коллектив тихо сплачивался, приглядывался к врагу и готовился к отражению угроз.
Гришуня действительно полагал, что эффект неожиданности его самосуда – будет огорошивать всех «провинившихся», и по одиночке они будут попадаться, как Антошка. в следующий тихий час, когда Гришуня меня позвал (у него, наверное, свой журнал был), я был морально готов, хотя немного и трусил. вышел как на медицинскую процедуру, подбодрив взглядом товарищей незаметно для Гришуни. вышел один в коридор – вожатый оставил свою дверь открытой…