только тут я разглядел кокетство за брутальным баскОм Историка: он ведь несколько лет после увольнения из Думы вообще жил иждивенцем на маминой шее, поэтому возможность трудоустроиться для него ещё и статусный взлёт, обретение финансовой самостоятельности… вообще, поскольку все общественные и тем паче личные беды он относил на счёт правящего режима, позиция его – это как бы жизнь на оккупированной территории. затаился, обиделся, но не смирился – не удивляясь неудобствам, привык терпеть, сохраняя последнее, квартиру, книги… однако терпение Историка, жизнь под игом ненавистного режима, повышает самооценку – вот потому-то и звучат странные при его положении отеческие интонации думского советника:
– Завязывай ты встречаться с этими дурачками-эскаэмовцами, Димка, от них пользы никакой, трата времени пустая! Они же тебя и понизили, в итоге, ты ж не секретарь по идеологии теперь?
– С Ермолаичем рокировку сделали, он побудет год, потом я назад…
– А пользы-то, Дмит Владимыч? Была бы нормальная партия, а то бессмысленная возня, и то не в КПРФ даже, в комсомолишке, а в Думе всё те же… Тебе бы тоже в журнал… Ладно, посмотрим, если у меня получится, тебя первым позову.
– Ну, польза мне от СКМ хотя бы та, что провёл презентацию книги стихов, которую коллеги-поэты изгнали из «автОрника»… Наотрез Кузьмин отказался «Револ» презентовать у себя, а тут понимающие взгляды, народу побольше, чем в «Авторнике», видеосъёмка.
– Авторники-подзаборники, всё это херня, Димк. Вот «Наш Современник» это литературный журнал толстый, десять тысяч тираж. Тебя бы там на поэзию… Ладно, поглядим – и будет наш!
мы чокнулись банкой и бутылкой, допили пиво и пошли к метро – явственно захотелось согреться, хоть я и надышался пассивно табачным теплом моего соседа. странный коктейль из весеннего варева парка, запахов у нас в центре не обитающих, пивных дрожжей и историковых брутальных веяний, включая обувную бомжеватость, на открытом воздухе приемлемую – увожу в обонятельной кратковременной памяти по «зелёной» ветке к Маяковке…
здание редакции на Цветном бульваре я отыскал не сразу, так как представлял его побольше. тут сыграло роль наличие «Литературной газеты» вблизи – точнее, бывшего творческо-производственного комплекса имени давно отсюда переехавшего всесоюзного издания. из здания… я, следуя пафосной навигации Историка, было подался в главный вход главного в этом квартале здания «Литературки». логотип её на конструктивистском сером здании долго был для меня, прохожего и проезжего по Садовому кольцу на троллейбусах, обманкой – под старым логотипом-то давно квартировала куча новых офисных единиц, как и в стране, большей частью очерченной советскими границами, завелось множество разноязыких, разноэмблемных государств. их, и прежде разноэмблемных, – колосистых, морских, горных, гордых, нефтевышечных, – объединяли в годы Эпохи выше солнца возведённые серп и молот (с небольшими национальными различиями серпа), но после изгнания рабоче-крестьянской союзности, государства стремились максимально эмблемно обособиться, сделать евроремонт или придать себе максимум национального окрасу. тоже самое происходит и на уровне здешней субаренды, подумалось мне, пока я разглядывал таблички у главного входа и не находил среди них названия нового места работы Историка. звал он к себе с лета, но прийти я смог лишь с началом рабочего года, в сентябрьский вечер…
являясь как бы левым флигелем «Литературки», причём действительно дореволюционным, голубая двухэтажка «Нашего Современника» меньше всего походила на литературное здание – под небоскрёбностью прежней «Литературки» оно больше напоминало музей… бульварный заборчик по-деревенски оградил усадьбу-музей и его придворные мученически раскоряченные деревья от реактивно заострённых иномарок цивилизации, отступая лишь у ступеней и давая взглянуть на (казалось) медную, с патиной, мрачную табличку издания – практически нечитаемую без дополнительной подсветки, которой флигель не имел. на его крылечке-то я и обнаружил спасительный указатель – самого Историка, вышедшего покурить и меня встретить. победно, как его кожанка, поблёскивающие карие глаза сутулого красавца-мужчины сообщали о его нечастом хорошем настроении. приветственно-грозным басом он весело спросил, закуривая:
– Не заблудился, Дмит Владимыч?
– Тут заблудишься, я-то думал, ты на ресэпшне встретишь…
– Где-где? Не знаю такового. Ты басурманские-то слова оставь на время, сейчас ко мне пойдём, а потом к Гусеву, познакомлю.