мы открыли пиво, каждый своё: Историк сохранил страх из недавнего времени, когда в праздничные дни слабоалкогольные напитки продавали только в банках, чтобы граждане россияне не могли проламывать бутылками головы друг другу на радостях. милиция строго карала носителей бутылок, а с ней иметь дело мой товарищ не хотел категорически. поэтому Историк в парке пьёт исключительно баночную «Балтику», точно такую же «трёшку», как и я из бутылки. и цена одинаковая, но только у него этот привкус баночный, миндальный, в выдохе сочетающийся ещё и с сигаретным дымом… этот спиртовато-нафталинный дух, пряный и пьяный, ассоциируется с его пронафталИненной квартирой, но здесь, в парке не хватает запаха книг – тут весна хозяйка. зачем ему из алюминиевой банки пить вредное, при регулярном употреблении вызывающее болезнь Альцгеймера, пиво? страх, бытовой страх, нежелание конфликтовать с представителями власти. здоровье потерпит, оно вообще не в приоритетах у Историка, он мученик враждебного окружения, времени нашего, то есть. из горлышка моей бутылки идёт добротный болотно-дрожжевой аромат, я с весной в гармонии, а он сушит лёгкие дымом, набивает их микроскопической пылью – но такова уж его странная отзывчивость на природные веяния. кого-то весна заставляет знакомиться на улице, целоваться, не думая о соглядатаях, кого-то же заставляет затягиваться глубже, диковато поглядывая на прохожих, и по-своему, попыхиванием сигаретным подпевать ручейкам талой воды, протекающим меж ещё держащегося на асфальте льда у нас под ногами, перед лавочкой…
– Работа редакторская там, в основном, но и сам писать буду, это условие Семанова: давать историческую фактуру, гонять графоманов, это сейчас важнее всей партийной белиберды.
я представил кипы жёлтой бумаги чужих рукописей и пухлые папки с машинописью, которыми обложится Историк на новом месте, и порадовался за него. в его победоносном взгляде тоже поселились некие мечты: мол, работка по мне, я вам всем там крёстным папашей стану! он снова подтравил выпущенной через нос вниз порцией сизого дыма – так свежо и болотно подступающую к нашей лавке весну…
никогда я не расспрашивал Историка о его отце – всё рассказывал он сам, изредка. поразительна была мужская солидарность сына с отцом, оставившим его и мать. точно такая же, как у меня, безотцовщина – но с другой оценкой. он едва ли не больше стал уважать батю, бросившего кроткую мать, и сам становился брутальнее при своём карликоватом, сутулом телосложении. разговор наш прыгает меж журналом и отцом, Историк, поглядывая влево на светлокирпичное здание за чёрными полосами забора, как бы причащается (затяжками) чем-то советским, благополучным: собственно, теми временами, когда жили они тут всей семьёй, и он, и район росли от весны к весне, а папа был местный начальник…
– А редакция где, Лёх?
– Где-то в твоих краях, на Цветном бульваре.
мы отпили по очередной порции пива, активизируя соплеобразование в наводнённых запахами таянья и солнечного кварца носоглотках – и тут я понял, зачем Историк закуривает каждый глоток. пиво-то у него прохладное, он не отважился (как я свою согревшуюся бутылку с полки) попросить банку не из холодильника. сигарета – маленький камин… ведь главное в курении это поиск своим вдохом тепла, сигарета как заменитель человеческой теплоты и понимания действует. посему сперва глотнуть, а потом курнуть – тоже своего рода оральная сублимация, причём двойная. однако Историк на любые упоминания Фрейда брезгливо ворчит: «жидовское»…
к концу моей бутылки, не в горле, а на дне, казалось, плещется сопливая жидкость – за время питья пиво комнатной температуры стало уличной. а тут ещё прохладно. и курящие обманывают себя тлеющими у носа угольками: вот отец прогуливающегося с коляской семейства отстал, чтобы прикурить. Историк, не отвлекаясь от разговора, по-деловому, сильно сбил в ручеёк пепел твёрдым и туповатым указательным пальцем, заострил конус края сигареты и ткнул им в тупоконечную её сестрицу, затЕплил. мужская солидарность промелькнула во взглядах курильщиков: это снаружи снуют от метро к исполкому и кварталу жилому бабы, коляски да течёт ручьями весна, а внутри всегда должен быть сухой, тёплый табачный дым, в суверенном пространстве мужских лёгких, при такой нелёгкой жизни… Историк стал мудро цедить дым своей затяжки через смолянистые зубы в мою сторону:
– Журнал советский, последний советский, тираж среди подобных самый большой, говорит Семанов. Но, конечно, не без соплей там всяких – берёзовой поэзии, – он как член редколлегии борется с этим, однако его голоса мало, вот меня и тащит…
– Ну так и проведёшь там нашу красную линию!
– Само собой, но это если возьмут ещё, и не всё сразу, надо осмотреться…