внезапно посетившее меня одиночество растянуло время ожидания, я осмотрел нелёхину половину комнаты – стол напротив его рабочего места завален брошюрками и рукописями стихов, пласты поэтических залежей говорят о редком присутствии его коллеги-соседа. шкаф, куда Историк повесил обязательную для него верхнюю одежду, кожанку, – хотя в сентябре можно и без неё обойтись, – самый молодой среди мебели. если столы – семидесятники, то глубокоуважаемый, в полстены шкаф-восьмидесятник, судя по выцветшему бордовому покрытию ДСП. помимо одежды и бесхозного алюминиевого электрочайника в нём лежат перевязанные грубой бечёвкой рукописи.
а ведь я был в этом домике, – вспоминаю пространственное ощущение, – только в правой половине, если бы от охранника мы пошли в другой коридор. в девяносто втором году, когда вот этот календарь с желчно-ностальгической фотосепией ХХС тут и повесили, – меня прислал сюда из девяносто первой школы весёлый завуч Львовский, закупить книг Кожинова пару пачек. мы тогда нелегально, не платя никому налоги (а кто бы спрашивал?) занимались книготорговлей в половинке бывшего класса НВП, и русские националисты от культуры запросто оказывались на наших партах-прилавках и в витринах-шкафах рядом с евреями от философии вроде Гальперина, Лесскиса, Эйдельмана. надо отметить, что кожаный зелёный переплёт Кожинова с тиснением выгодно, златобуквенно отличал его от богоизбранного народа, который издавался соплеменниками в ИЦ «Гарант» исключительно в бумажных, недокартонных обложках с синими буковками. я всегда заглядывал в продаваемые мной книги, не успевая их читать, но при этом всё же пытаясь составить о них представление. борец с русские корни культуры, Кожинов на фотографии был в кожанке, как у Историка, и в очках при толстенной оправе – типичный советский интеллигент, казалось мне тогда. постигнуть отличие ещё советских националистов от советской интеллигенции – уже в семидесятых начавшей расползаться по нацквартирам, по стыдным для интеллигенции Советского Интернационала швам, тогда мне было не по силам. я встречал по одёжке и всех уважал уж за то, что имеют обложки…
в здании этом, в точно таком же, как наш тайный школьный, книжном магазинчике – царило покупательское беспокойство начала девяностых, чем-то напоминающее похороны. будто вот-вот гроб вынесут, а книгами, как цветами – шелестят, хлопочут, украшают, украшают… в глазах покупателей читалось академическое, недоданное прежде уважение к уже покойным авторам, и ревность к ныне здравствующим – в отличие от них самих, издающимся неизвестно на какие деньги… имена ковались на новых коммерческих началах и старых печатных станках – подозреваю, немалая часть пресловутого золота КПСС перетекла через прикарманенные или пущенные вкривь и вкось фонды ВЛКСМ в такие новые литературные имена, и в имена критиков… задание мне Львовский дал – присмотреться, что, мол, это за Кожинов такой, много ли книг. теперь догадываюсь: Львовский национально беспокоился, точно так же, как вскоре в девяносто третьем, не ждать ли погромов и изъятия бизнеса… в магазине, занимающем первую же справа от входа комнату, толклись московские и иногородние кликуши, тётки в матрёшечных платках, мужики в советских очках и постсоветских куртяшках на рыбьем меху. царило то же голодное до прежде непечатного слова сумасшествие, которое знаменовало сошествие советской власти с вершин общественного сознания. продавались помимо книг какие-то казачьи газеты на ужасной, едва ли не обёрточной, бумаге с логотипами, набранными получитаемой славянской вязью, календари с Тальковым, царями, беляками и прочими героями «России без большевиков», много было интересного и непонятного мне в мои вполне сознательные семнадцать мгновений затянувшегося советско-школьного детства…
я сказал человеку за условным прилавком из редакционных столов, что ему должны были звонить из девяносто первой школы, с Арбата, чтоб отгрузил мне пару пачек Кожинова – он, недоверчиво глянув своим косоглазием на мой еврейсковатый нос и по-панковски расхристанное пальто правительственного уровня (фабрика им. Клары Цеткин, с плеча двоюродного брата), перетащил через стол жестом наподобие портового крана обе пачки, за что получил от меня советский жёванный четвертак… благо книги были небольшого, скорее, поэтического формата – я дотащил до нашего четвёртого школьного этажа заказанные пачки не перенапрягаясь. но Кожинов шёл не так успешно, как Гальперин с его «Мировидением» – скромность издания соответствовала скромности благосостояния наших покупателей, преимущественно учительниц с курсов повышения квалификации и семинаров по системе Эльконина-Давыдова (по системе, к слову, стопроцентного еврея и столь же стопроцентного, из семьи безграмотных крестьян, русского академика – им-то ничто не мешало сотрудничать).