потом мы потащили за собой «Цокотуху» при переезде из сухаревского подвала сносимого дома на Старопименовский… Дима и Феню этого давно потерял из виду, и Шару, ушедшего в рэп и помешавшегося на Дельфине из стародавнего «Мальчишника»… теперь с Димой играл умелый басист Ваня-Валенок, как прозвал его наш Мотя. Ваня любил не только репетировать в Движении F, но и матрас притащил, чтоб ночевать. старая и добрая Светлана Соломоновна, хозяйка этого островка демократии первой волны, доставшейся в бесплатное пользование от Музыкантского, – влюбилась в Диму, он часто пел ей на своём рыбьем языке. но кровь Рока уходила из «Цокотухи», паук времени высасывал…
лишь двух групп имена в этой коммуналке ещё вторили губы почитателей, её и «Ключевой». впрочем, мы редко теперь встречались – хотя давно обещанная песня о Кобэйне и была тогда мной закончена, сделанная для дрожащего вокала тёзки. наши встречи ограничивались рукопожатиями, иногда переключением проводов друг друга, ведь «Отход» репетировал часто за «Цокотухой» следом. Ваня-Валенок, сын некоего хозяина бензоколонки, лишь усилил провинциальный аутизм в окружении Тюленева. Дима что-то писал новое, голос его дрожал всё сильнее – но настроенный на прежнюю волну «Цокотухи», мой «приёмник» просто не ловил его сигналы, такие тихие после прежней громкости и роковости, гранжевости… потом, с нарастанием путинских нулей нашу репетиционную комнату в Старопименовском и вовсе опечатали – настала управляемая демократия, ударная установка Моти и комбы так и исчезли при ремонте и въезде туда юридической конторы Грефа…
они там кувыркались втроём, Ваня-Валенок, его Маша и Дима, на диване – так и альбом их лучший называется. вот о каком счастье он пел-говорил в доме мод. поколение такой вот проповеди, оно отгуляло как только перестало держаться коммуной, коллективом. одни прижились в семьях, другие спивались в бомжатниках. и обалдевший, напуганный какой-то всей нашей жизнью столичной Шара, и пробухавший с отцом московскую квартиру буквальный житель Подмосковья теперь Вик, где-то в собственной моче на лавке у стены Цоя ночующий на Арбате, и работающий подавальщиком микрофонов в студии на Новослободской Тюленев – утратили свой шанс, упустили тягу Рока. она уже втаскивала их в нарастающие аудитории, но сомнения и рассогласования сыграли роковую роль, вместо Рока и «Цокотухи» выступили на сцене жизни.
рок действительно наркотик. точнее – допинг, вещество из звука, из взаимопонимания гения и слушателя переходящее в крови в особый, ускоренный ритм жизненных процессов. ты становишься новым существом, когда тобой восхищаются – не получая расширения аудитории, ты начинаешь «расширять сознание», а честнее-то, просто расширять зрачки, ширяясь… не хозяин ты себе в прежнем смысле, и не умея организовывать своим талантом свой же коллектив, не умея слышать играющих с тобой или же слушая их более того, что нужно для рок-сплава, ты все децибелы направляешь внутрь себя, а не вовне. и они добьют тебя, пристукнут тем скорее, чем дальше ты отступишь от завоёванного саунда. ведь только он и только однажды даёт шанс прорваться в широченный мир через умножение копий твоих песен, альбомов… нужно соответствовать коду временного замкА, нужно развить правильный темп.
я узнавал о существовании тёзки Тюленева теперь только из «спешал сэнкс». например, на альбоме Виса Виталиса была такая благодарность Диме за помощь в студии. он как-то следовал и в дальнейшую жизнь нашу, с её революционностью и левизной, уже не звездой, которую готовы были держать наши руки, а подённым рабочим при других пытающихся прорваться в ширь народных масс своими песнями. Шару я встречал теперь на улице часто, на Садовом Кольце – оба шли с работы, он дарил на болванках свои демки, записанные с рэперами, но я их не слушал. от этих волн мой «приёмник» был ещё дальше, чем от «Цокотухи в валенках» даже времён заката Движения F.
Дима уехал в далёкий провинциальный свой родной город, как и полагается неудачникам, Москва не давала теперь не только былой популярности и перспектив, но и работы для более скромных «завоевателей». Come out and play… не знаю, были ли у него там дети, жёны… обычно неудачники возвращаются домой к родителям. я ничего не слышал о нём ни во второй половине нулевых, ни после, пока не встретил Антона Николаева 12 июня перед громадной сценой, закупорившей Садовое кольцо со стороны Кировского проспекта, нынешнего проспекта Сахарова… мы побрели с ним к Цветному бульвару по историческим местам наших репетиций и рок-перипатетики, не оглядываясь на новое здание МГППУ, выстроенное вместо того, под которым жил наш подвал. Антон подарил мне свою книгу-комикс про суд над организаторами выставки «Осторожно, религия» (совместно с Викой Ломаско), я подарил оба своих романа… и вдруг, проходя у цирка статую Никулина у машины, Николаев глянул ошеломлённо:
– Что ж мы про какую-то фигню всё говорим? Тюленев второго июня умер!
– Как так?
– Да напился, видно, очень сильно, упал, ударился, потом нашли, записали дату смерти аж на шестое…