видно, что вечно юный, хотя уже и морщинощёкий Буратинко оставляет за собой право последнего суждения, и, доходя своими речениями до крещендо, всегда спешит так же резко, как вбегает, выбежать, мол, дела в соседнем кабинете заждались. за деревянной резьбой сороковника по лицу его видно, однако, что детская мимика, застенчивая улыбчивость и какая-то детсадовская правдивость не покинули душевный очаг каморки старого Карло, хоть курилось в нём и многовато табаку… кстати, поиск сигареты чаще всего и забрасывает соседа-критика в кабинет Историка. Буратинко профессиональный литературный критик. в глазах его мелькает кристальное видение правды момента, до слов не доходящее, как-то дробящееся и приплысявающее юродиво под конец высказываний. но искренне весел бывает, этого не отнять. Лёха умеет его раззадорить.
но самым загадочным персонажем в редакции «Нашего Собутыльника» был непосредственный сосед Историка по кабинету – некий Поликарпович, как звал его Лёха. он всем давал клички, впрочем, эту, наверное, и не он придумал, а лишь перенял – ведь все начальники отделов, все персоны журнала были не раз ему красочно описаны знавшим их издревле закулисником журнальной жизни Семановым. поэтов Семанов ненавидел всех, особенно женщин – поскольку искренне был уверен, что здоровый умом человек стихов писать не станет.
стол Поликарпыча, как уже говорилось в предыдущем эпизоде, был завален чужими стихами. упорядоченно, но завален – максимум, на что хватало сил редактора, это разгрести по кучам чужой стихохлам. поэта Кузнецова нагрузили непосильным для него уже трудом – поэтому он почти и не появлялся в кабинете. впрочем, говорят, здоровьем был плох. Лёха упоминал его с типичным для себя уважением к старожилу и человеку, дольше него служащему. говорил с осторожностью, но и иронией – какую можно адресовать старику. мол, что уже тут взять – ветхий, а ещё пьёт, уходящее поколение, уверовавшее, блаженное… и вот, только раз, мы столкнулись с Юрием Кузнецовым в дверях: я пришёл, а он уже оделся чтобы выходить.
громкое крестьянское отчество рисовало человека тяжёлой и широкой кости, этакого замедленного наваленными на спину годами, но всё же мужика… а тут из тёмно-синей куртки «Аляски» с нелепым белым искусственным мехом, откуда-то из глубины оранжевого капюшона, глянула на меня тоска и обречённость, почти бесполая. из-под ровной линии низко начинающихся коротких, по-тёмному седых волос – глаза пристальные, недоверчивые, ревнивые к годам моим невеликим, глядящие с высоты прожитых действительно великих лет… он стоял как-то нетвёрдо, точно и сейчас, у нас на глазах угасая, проваливаясь в недра чужеродной американской (или канадской, как гласит ещё наша девяносто-перво-школьная мода-легенда) куртки и прогибаясь в коленях назад… Историк вышел из неловкой ситуации, шагнул от своей части сдвинутого в единый их общего стола.
– Вот, Юрь Поликарпыч, – это Чёрный Дима, а это, Дмит Владимыч, тоже поэт, но, уж сам понимаешь, несколько иного уровня… Тоже коммунистом на Кубе воевал, между прочим.
Лёха отсмаковал последние слова, басово понижая их, так как к поэзии относился если и лучше Семанова, то исключительно потому что имел какие-то загадочные платонические отношения с некоей поэтессой, о которой после. Поликарпыч глядел спокойнее, но всё так же отчуждённо и, видимо, досадовал на то, что я отгородил от него дверь, сбил его с пути. но мысли явно менялись за сумрачной пеленой диковатого взгляда Кузнецова. он вдруг процедил слабым голоском ставящей нехотя тройку учительницы:
– Каммунист, не каммунист, каму теперь разница… Крещёный?
– Никак нет, урождённый атеист.
– Вот то-то и оно, все вы без Христа, а в люди…
Лёха извиняясь улыбнулся в мою сторону исподлобья, благо капюшон Кузнецова не позволял видеть мимику Историка: мол, среди сумасшедших работаю, сам понимаешь, надо деньги-то домой приносить, тут хоть обрезание делать не требуют, уже спасибо… находчивый Историк решил выйти из хмуро усугубляющегося положения традиционно:
– Предлагаю выпить за знакомство, всё ж два поколения поэтов встретились.
я улыбнулся, а мысли Поликарпыча уходили всё дальше за дверь, лицо ещё более сжалось, сморщинилось, отражая желудочную, казалось, боль, но вдруг робкая улыбка вернула поэта в комнату:
– Давайте, ребята, вздарОхнем. Но только быстро.