мы вместе вышли, миновали на втором этаже рубеж прежней допущенности, кабинет Гусева, и направились прямо, к Куняеву. конечно же, Историк соблюдал все свои церемонии: поздоровался с обеими предбанными тётёхами, она из которых, как наседка воссела над родными журналами и книгами, в основном Куняева и Кожинова (недешёвыми, судя по цифрам на картонках), а другая осовело глядела от окна возле шкафа, ведя бухгалтерию. потом Лёха спросил из чистого этикета (хотя знал наверняка), у себя ли Станислав Юрьевич, и трепетно приоткрыл его дверь. невысокий главный, в необыкновенной суете приветствовал нас у длинного стола взглядом исподлобья. он напоминал голодного волка, которого застали возле добычи, которую ему теперь придётся делить с непрошенными собратьями по клыку…
– Дах, дах, очень рад, Дмитрий, уже наслышан о вас, вы, говорят, нам интервью с кем-то интересным готовите? Нух, это помимо стихов, но стихи мы ещё посмотрим, меня они не минуют, уж не обессудьте…
улыбка властителя страниц мелькнула сквозь волчью серость седины и морщин. церемонный Историк и двух слов не успел вставить в поток фраз начальника, а мы уже стояли с ним в предбаннике – Куняев очень спешил и давал указания своим статс-дамам. обогнал нас даже на лестнице – невысоким росточком, но знатно в серой демисезонной куртке лавируя на поворотах. на первом этаже мы увидели шлейф стремительного бегства с рабочего места: это шофёр главного поднялся из-под лестницы, из каморки охранника-ветерана обороны Дома Советов. хозяин извозу требует…
– Опять на охоту укатил или на рыбалку, – ехидно процедил Лёха, усаживаясь за рабочий стол и спеша закурить всю нелепую ситуацию. – Но, в общем, обо всём я договорился, бери у Серёги интервью, неси; попадья, конечно, подправит там-сям что не по-божески, но в корзину кинуть не посмеет, если главный ждёт.
мы выпили мною принесённого московского пива бадаевского разлива, которое недавно развернуло рекламную кампанию на доступных ей площадях. разговорились в клубах дыма очередной Лёхиной «Явы» и на радостях мной закуренной сигариллыCafe Creme, которыми я изредка себя травил… радость была даже не за себя, любимого поэта, а за поколение:
– Будет молодёжный номер, Дмит Владимыч, подумай, кого ещё позвать, только поменьше леваков и графоманов, побольше пУблы, Репку я уже позвал, Скрипач думает. Вот и ты подумай, задание тебе.
– Ну, за других пока сложно ручаться. Кольчугина попробую, позову, Колю из «Анклава», он стихи тож пишет про ангелов всяких краснокрылых, здешним может понравиться…
– А-ай, ладно – главное своё не забудь в следующий раз, не откладывай, а то они и сами рады забыть и укатить на лосей охотиться. Чую, боднёт какой-нибудь лось там папу Карло, и придётся Буратинке дела принимать…
я долго выбирал из долговязых своих политизированных верлибров начала века наиболее лаконичные – и, наконец, принёс на стол Лёхе поэму «Мавзолей», «Гимн шестидесятника» (пародию на звучавшего еженедельно по «радио России» Дементьева) и ещё пару двухстраничных текстов. все они перекочевали в каморку Куняева-младшего по соседству. осенью он, как обычно вбежав за сигаретой, схватил со стола Поликарпыча папку и устремил на меня с пристальностью фонарного столба свои стальные очи. заговорил медленно, как на допросе, впечатывая каждое слово и удлиняя в них согласные:
– В общщем, сммотри, что мы тут из твоего выбрали. Такх, ну это не пойдёт – под него и Ленин в мавзолее уснёт… Ввот с этим будем работать, и это возьмём, про метро, что-то там есть – ну, ты, Лёш, понял, кто это и где сказал! Такх, гляди внимательно: так стихи не пишут! Так не рифмуют… Где подллежащее, где сказуемое?! Я пометки сделал – смможешь переправить сейчас, дейсствуй. Срроки жмут.
– Да, смогу, тут не так уж много…
– Ввот сиди – и пиши!
он выбежал, а я с улыбкой стал выковыривать неугодные созвучия из вполне уже утрясшихся текстов. почему-то название (в подражание циклу сатир Маяковского) «Гимн шестидесятнику» претерпело переправку «у» на «а» – вроде собственного гимна теперь, так проще, но уже и не по-маяковски… ну да чёрт с ними – само собой, если есть контакт, то есть и трение, нужно искать коммуникационный компромисс. и неглупое двухстрочье «сами сделаем то, что из вражьих заветов // что не смог ни немецкий фашист, ни француз» во второй половине поправилось на «что исполнить не смог ни фашист, ни француз» – это дурацкое эстрадное «исполнить» пришлось принять. все правки, свои и мои, не без дискуссий, неистовый литкритик Буратино окончательно внёс через полчаса, вернувшись снова покурить. покурил, почиркал на моих распечатках, схватил папку и понёс наверх к папке.