мост аж через век, в серёдку девятнадцатого – перекинулся тотчас. язык, в котором ритмично и с ускорением, с укором не только великому прозаику зазвенели созвучия нашим дням, будням социального регресса – нервный язык Белинского (мой дачный адрес – улица Белинского, 9) овладел закатом. медленно сползающие с деревянного глянца пламенные блики подыграли с небольшой, но вдохновенной одышкой читающему и покуривающему Лёхе. наконец-то его собственная укоряющая интонация стала ясна и мне: ведь я до сих пор этого письма не читал, хотя и по нашей экспериментально-школьной и по вузовской экзаменационной программе – был обязан. Лёха работал со мной все эти годы как со второгодником, с высокомерием порой, но усидчиво – вот, даже припомнил актёрское мастерство ради доходчивости.
человеческий, творческий капитал – я, – виделся Лёхе чем-то, требующим реинвестиций, всяческой заботы. а как ещё влиять на современность? роль научного консультанта – явно для него, вот только я пока не имею никаких по его меркам высот в «реальных» структурах. продуваемая из-за прокуренности, холодная квартира – звала очередной стопкой водки под нехитрую, но изобильную закуску не просто так. это звала Эпоха – отразившаяся в нас настолько, насколько мы успели её понять, прочитать и прочувствовать. вдвоём это выходило лучше, особенно под тосты – за Советскую власть, за товарища Сталина, за коммунизм, за «да погибнет всяческая канитель» (первый традиционный веселейший тост)… тут-то Лёха, поддаваясь правде моих моментальных поэтических аргументаций, – забывал о своём правом уклоне. ещё и потому, что я имел отношение к организациям, а только они, при всём его верном скепсисе, пытались, топтались, но практику Ленина как-то через свои коллективные органы пропускали. стараясь вырасти из клеточек в организмы – тот же Левый Фронт, собственно говоря.
кстати, случилась летом, как раз в годину его защиты, встреча Лёхи с Удальцовым. день складывался суетно, и мне пришлось объединить встречи и круги общения. в «Академии», что в доме «под градусником» на Камергерском, встретились слева от бара, на подиуме, четверо: Историк, я, Илья Пономарёв и товарищ Удальцов. причём, Сергей пришёл раньше Ильи, и успел уже почти сагитировать Лёху вступить в Левый Фронт – в разговоре меня поразило сходство их тембров и даже интонаций. как будто общались старые большевики, из которых один был в эмиграции. само существование Историка заставило что-то самое подпольное в Сергее родственно улыбнуться. пытаясь друг друга перебасИть, они говорили коротко, но ясно – и в Историке всё сильнее ощущалось, во-первых, глубокое, даже подобострастное уважение теоретика к практику, а, во-вторых, желание его неизменное, аутистское – сбежать отсюда поскорее, на прокуренный диван, к знакомым томам, где давление действительности и обстоятельств, иногда сулящих революцию, – спадёт и позволит расслабившись закурить. курили они и за столиком, это прибавляло делового тона разговору, вот только когда пришёл Пономарёв, в итоге заплативший за все наши «сибирские короны», – пришлось притушить бычки… лишь в такие мгновения Историк переставал ощущать себя моим репетитором, а был благодарен мне-реалисту за втягивание в реальность. другое дело – у себя дома.
при работе со мной-второгодником обретали новый смысл и упадническая ванная, и патологическое курение, и Лёхин аутизм – если удаётся наставить на путь ленинско-сталинский хоть одного шалопая, слушающего современный рок-шум и при этом в реальности что-то делающего, суетящего… да-да, заходя в ванную помыть руки, глядя на голубые кафелины, замазанные по швам чем-то выпирающим, пластилинообразным, почерневшим от плесени, я понимал что это издержки борьбы. его борьбы – ведь и дом линия фронта. сделать его комфортнее и приятнее на вид – значит, сделать его конформнее капитализму, отвлечься от революционных дум. текущий бачок голубого унитаза, не имеющий волны слива – тоже представлялся в этом свете объектом ностальгии (к тому же расположен туалет был точно так же, как в нашей 89-й квартире, первой моей прописной, с голубой раковиной!). садясь на сей унитаз я как бы оказывался в точке детства, пространственно переносился во времени. алкоголь способствовал эйфории. и в бессильном унитазе отражались мятежные думы, привычная неустроенность, временность – не этого же ради живём и несём свои стопки с тостами, пока только в собственные рты. правда, думы эти выходили гранжевым боком – отчаянием. этот постоянный алкогольный драйв, но в стереоформате (ведь вдвоём мы составляли всё-таки советское общество) я вытаскивал в окраинные зимы и доносил до монитора, даже успевая в водочном угаре какие-то новости грамотно наделять заглавиями…