впрочем, мистика тут не при чём. «верхние люди» сочли просто такой большой кабинет слишком большой роскошью для одного работника – хотя Лёха и выполнял работу за двоих, а иногда и за троих. он разгребал наподъёмную корреспонденцию, писал ответы, рецензии на идущие валом непролазно-реакционные книги. ну как же: народ наконец-то нащупал Русь Православную под раздолбленными плитами Днепрогэса!.. каждому хочется что-то спеть в это ставшее настоящим позапрошлое. Лёха умудрялся сохранять объективность и даже после того, как сам мне показывал «сенсацию» – якобы ксерокопию документа НКВД и Рейхсканцелярии (дополнение к пакту Молотова-Риббентропа), который повелевал в СССР не брать на работу расово неполноценных, горбатых и рыжих… вот сие после он сам и признал фальшивкой, а обрадованных кретинов-антисоветчиков, которые нащупали наконец-то «арийскую суть» советской власти и свой Рейх – поставил к позорному столбу. такого рода работы было там много – и вряд ли кто-то из руководящих поэтов с их фрагментарными знаниями смог бы тут разобраться. по сути Историк работал как ВАКовская комиссия – тем более что ему и предстояло с ней общаться в ближайшее время, его «погоны» манили, и кандидатская вот-вот должна была прогреметь, что твоя свадьба…
но тут-то его и выселили. после разговоров о том, что зарплата в семь тысяч всё же маловата для такого объёма работы, и самому писать, и разгребать корреспонденцию, и даже редактировать (часто – со смысловыми правками) чужие статьи, а так же о грядущей кандидатской, – Куняевы приняли ехидное решение. перевели на полставки и дали полкабинета, чтоб не мешало заниматься наукой – к Буратинке. а столь комфортно и в духе интеллигентской старины обставленный нами кабинет – сдали в субаренду некоему издательству вместе с соседней, первой по коридору узкой комнатюлей, которая стала тайно магазинной для книг издательства.
теперь-то Лёха оказался в самой крайней комнатке справа (если глядеть из коридора) – в угловой, выходящей как раз на Цветной бульвар, на тротуар и в сторону Самотёчной. его буквально в оконный угол и поставили носом – за маленький журнальный столик, нечто вроде места ординарца подле широкого стола Буратинки. именно тут с ним сидя спиной к пешеходам и прошедшим вместе с ними мимо годам, глядя на архивные подшивки в пожелтевшем пергаментно картоне лежащие на шкафах Буратинки, – я стал ощущать, как глупо было пытаться тут что-то сдвинуть вперёд, влево. впрочем, главные составляющие журнального быта остались при Историке: маленький чайник, рядом розетка, стаканы в нижней части шкафа, тоже рядом. что ещё нужно джигиту 93-го чтобы встретить раннюю старость? ну, разве что степень кандидата…
научная работа Историка проходила в неизменном затворничестве – благо являться в «Наш Собутыльник» ему приходилось меньшую часть недели. по жалобам Лёхи на вАковские расценки публикаций, что вся, мол, зарплата уходит, становилось ясно: цель лучшей половины жизни почти достигнута. диссертация росла, и даже мне удавалось порой подкинуть цитат, книг, журналов – насчёт патриотизма пополам с пролетарским интернационализмом в 1930-х, но (что Лёхе и было нужно) с преобладающим национализмом, правда, тоже по мнению Историка «классовым», как и его антисемитизм… на помощь мою материалами дом Историка отзывался благодарными приёмами, щедрым убранством стола, и вновь мы встречали закаты Эпохи возле Лёхиного глубокоуважаемого шкафа – светлой прибалтийской стенки, далёкой родственницы моего кухонного настенного шкафа, собранного отцом.
в стенке, забитой книгами и с пристально глядящим из-за стекла Ильичом, выразились, между прочим, прогрессивные тенденции восьмидесятых, а стоящую в крутящемся подкассетнике жёлто-чёрным корешком к нам кассету «Басф» так и хотелось по прошловековым навыкам выпросить, чтоб «оплодотворить» каким-нибудь металлом. но вот беда – не его стиль, нет, даже Jethro Tull (причём самый диско-попсовый альбом «андерАпс», с просоветскими песнями о «Голосе Америки», Тундре, чёрной «Волге») он слушал только при моём прямом внушении и присутствии, не изменяя Полю Мориа…
на фоне армии книг и своего, как-то всё же отпечатавшегося на этой детсковатой цветом стенке – мы и ударяли по нашим здоровьям. он, брезгливо и смело закуривая – мол, не кичусь здоровым образом жизни, за что цепляться в Постэпохе, можно медленно саморазрушаться… я – за компанию дымя «Кэптан блэк», купленный в его же «Седьмом континенте». встав однажды на фоне этой стенки, когда мы уже приняли первые сто грамм на этот раз вина, Лёха зачитал мне письмо Белинского к Гоголю.