В конце рабочего дня спускаюсь на подземную парковку — на удивление почти пустую. Иду к «Медузе», мечтая только об одном — добраться до дома, запереться, отключить телефон и просто исчезнуть. Хотя бы на одну ночь. Превратиться в невидимку, вытравить из себя весь этот дерьмовый день.
Внимание привлекает неясное движение где-то в глубине.
И мое дыхание предательски срывается, потому что Дубровский тоже здесь.
Он стоит, прислонившись к своему джипу, припаркованному в самом дальнем, темном углу парковки, там, куда почти не достает свет фонарей. Силуэт, выхваченный из полумрака. Он не курит, не смотрит в телефон. Он просто стоит и ждет. Меня.
Сердце снова срывается в галоп. Нет. Пожалуйста, только не это. Я не выдержу еще один разговор, где мне придется контролировать каждое слово. Не сегодня. У меня нет сил и совсем нет слов.
Хочу развернуться, малодушно сделать вид, что не заметила его, нырнуть обратно в спасительную тишину своего кабинета. Но ноги будто прирастают к бетону. А Слава уже идет ко мне. Медленно, уверенно, как хищник, загоняющий жертву в угол. Каждый его шаг отдается глухим стуком в моей груди.
Он не спешит, как будто точно знает, что я уже никуда не денусь.
Останавливается в паре шагов от меня. Его лицо частично скрыто в тени, но я все равно чувствую на себе пристальный серебряный взгляд.
— Ну что, подружка, отбилась? — Его голос звучит хрипло, в нем нет и тени сочувствия, только какая-то дерзкая ирония.
Я вздрагиваю.
— Ты подслушивал? — Не очень представляю его стоящим с приклеенным к двери ухом и в позе сломанной березы.
— Стены в этом аквариуме тонкие, Би. А вы орали так, что, думаю, слышал весь этаж. Особенно твоя бывшая. Рожа у него была эпично проёбаная.
Моя бывшая?
Резник, боже.
Нервно смеюсь, испытывая одновременно жуткий стыд за то, что он стал свидетелем моего унижения.
— Я думал, ты ее там же и прикопаешь, — продолжает Слава, подходя еще ближе. Теперь я вижу его лицо. С короткой щетиной на идеальном подбородке, с новой стрижкой, которая делает его похожим на того самого Вячеслава Форварда из глянцевых журналов — красивого недоступного «золотого мальчика. Чужого. — Рассчитывал поучаствовать в сокрытии трупа.
— Прости, что разочаровала, — вырывается у меня, — и не вцепилась ей в волосы. По четвергам я не очень люблю кататься по полу в позе базарной бабы.
— Ты никогда и ничем не сможешь меня разочаровать, Би, — он усмехается, и эта усмешка режет по живому. Слава сокращает дистанцию до минимума, и я снова чувствую запах лайма, соль минералки и сигарет.
Слава протягивает руку, но не дотрагивается. Просто проводит пальцем по воздуху в сантиметре от моей щеки, очерчивая контур моего лица. Я задерживаю дыхание, потому что хочется, чтобы дотронулся… и чтобы не стоял так близко. Господи.
— Соскучился по тебе, Би, — шепчет, и его вечно простуженный голос становится ниже, интимнее. — Ты у меня в голове раскладушку поставила, прикинь.
«А ты в мою голову уже закатил свой чертов байк».
— Это не очень похоже на то, о чем говорят… друзья, — пытаюсь держать границы, но ощущается это жалко.
— Би, ну какие нахуй друзья? Спорим, если я тебя поцелую, а потом засуну руку тебе под юбку, там все будет очень не по_дружески?
— Вот прямо сейчас ты… — я тяжело дышу, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, — нарушаешь наш договор.
— Мне запрещено тебя трогать, — он подходит вплотную, его тело почти касается моего, но руки Слава выразительно держит в карманах джинсов, — запрещено смотреть на тебя в офисе, запрещено на тебя претендовать. А теперь, оказывается, еще и говорить то, что думаю — тоже табу.
Претендовать на меня?
Я стараюсь бороться с эмоциями и волнением внутри, не давать ни себе, ни ему повод думать, что прямо сейчас эти дурацкие правила можно нарушить. Потому что я абсолютно не готова — ни к новым отношениям, ни, тем более, к воскрешению старых. Даже если все наше с ним «было» — это два оргазма, боль и длинные анонимные переписки о книгах.
Даже если мне хочется оступиться, плюнуть на попытку контролировать свою жизнь и позволить Дубровскому… все.
Но безжалостное: «А что потом, Майя…?» все-таки немного отрезвляет.
— Пункт «не смотреть на меня в офисе» можешь вычеркивать, — я стараюсь придать своему голосу нотки пофигизма, как будто речь идет не о деле всей моей жизни и моей блестящей карьере, а о смене старой обуви на новую, даже.
Слава хмурится.
Его напор сменяется серьезностью и я мыслено с облегчением выдыхаю, потому что сейчас он как никогда был близок к тому, чтобы подавить мое сопротивление.
— Что случилось, Би? — Серебряные глаза темнеют до гранитно-серого. — Блядь, Би, только не говори, что…
— Я увольняюсь, — быстро его перебиваю. Почему-то мне очень важно произнести это вслух самой. Впервые зафиксировать болезненное решение за пределами своей головы.
— Ты серьезно? — переспрашивает он, и в его голосе больше нет и тени игривости. Только холодное, острое недоумение.