— Я серьезно, я увольняюсь, — повторяю, и на этот раз мой голос звучит тверже. — После конференции. Не могу здесь больше работать. Не могу видеть их каждый день. Не могу делать вид, что ничего не происходит. Кажется, это называется «капитуляция».
Он отступает на шаг. Его лицо становится непроницаемым, как каменная маска.
— Капитуляция, Би? — На мгновение мне кажется, что если бы он мог — то затолкал эти слова обратно мне в рот. — Ты, блядь, серьезно? После всего, через что ты прошла? Ты собираешься просто так все бросить и сбежать?
— У меня нет выбора, — бормочу я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — То, что было сегодня — это просто детский лепет по сравнению с тем, что будет. Я и так…
К счастью, я успеваю вовремя закрыть рот. До того, как вслух распишусь перед ним в собственной беспомощности. И, наверное, отчасти еще и в трусости, потому что в глубине души, когда я пытаюсь представить разные варианты моей с Юлей и Резником офисной войны, моего победоносного там… нет.
— Собираешься сдаться напыщенному мудаку и завистливой суке? — Он не давит, он просто как будто тоже пытается помочь мне «зафиксировать» именно такую формулировку.
Но я все равно чувствую себя немного отчитанной.
Как будто все в этом мире всегда идут до конца, и только я, как последняя размазня, добровольно схожу с дистанции, даже если заранее знаю, что в конце меня ждет не финишная прямая — а пропасть.
И от этого становится еще больнее.
— А что мне делать, Слава? — Голос срывается. — Драться? Позволить окончательно превратить себя в посмешище? Ради сомнительного шанса на победу поставить на кон свою репутацию?
— Да, блядь, драться! — Он тоже выходит за берега. — За себя, Би!
Его голос хлещет по щекам — так выразительно, как будто по-настоящему.
Я злюсь.
Пытаюсь защитить свое право быть чертовой слабачкой, а не символом всех на свете угнетаемых женщин. И в эту минуту вижу перед собой не Дубровского, а Вячеслава Форварда — золотого мальчика, который шел по жизни легко, всегда получал то, что хочет, а если падал — то на соломку, заботливо подстеленную всемогущим отцом.
— Прости, но не все из нас обладают способностью прятаться от прошлого за пирсингом и татуировками… — произносит мой рот — не моя голова и точно не мое сердце.
Черт. Господи боже!
Я замолкаю, тяжело дыша. Слова уже сказаны — жестокие и несправедливые.
— Прости, я знаю, что ты — Форвард, — говорю вдогонку. Это уже как будто бессмысленно, но мой рот как будто живет своей жизнью.
Лицо Славы меняет. Порывистость растворятся совсем без следа, уступая место чему-то другому. Чему-то холодному, темному и совершенно мне незнакомому.
Он смотрит на меня так долго, что, кажется, проходит несколько вечностей. А потом тихо, почти беззвучно, говорит:
— Ты копалась в моем прошлом.
Это не вопрос. Это констатация факта.
— Я… я не хотела, — лепечу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает губы. — Слава, я просто… случайно…
— Ты просто сунула свой любопытный нос туда, куда тебя не просили. — Его голос резкий, категоричный, как удар хлыста. — Решила, что раз увидела верхушку айсберга, то все знаешь и имеешь право устраивать мне судилище, Би?
На этот раз его «Би» звучит как ругательство.
И взгляд снова такой же, как в тот вечер — когда он оставил меня одну, когда смотрел на меня сверху вниз так, будто все обо мне знает.
— Один-один, — снова «выстреливает» мой рот.
Он подходит ко мне вплотную. Его глаза — два куска льда.
— Ты ни черта обо мне не знаешь, Майя, — выплевывает мне в лицо. — Ты не знаешь абсолютно, блядь, ничего. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Картинку. Фасад. Ты понятия не имеешь, что значит по-настоящему бороться и каждый день вставать с кровати, когда хочется просто сдохнуть. И собирать себя по кускам, когда от тебя нихуя не осталось.
Он замолкает, делает глубокий, рваный вдох.
Я пытаюсь вставить слово, что-то сказать, извиниться, объяснить, но Слава снова рубит с плеча.
— Зачем говорить, что простила, Би, если не простила? — Вопрос риторический — это ясно без уточнений.
Он разворачивается, идет к своей машине.
— Слава, подожди! — кричу ему вслед, хотя понятия не имею, что делать, если он действительно остановится.
И замираю как вкопанная, с абсолютно деревянными губами, потому что он действительно поворачивается.
— Знаешь, что самое смешное? — говорит он, глядя куда-то в темноту — не на меня. — Я правда поверил, что ты… простила.
Он садится в джип.
Мотор ревет, ослепительные фары режут темноту.
Машина срывается с места, оставляя за собой облако выхлопных газов и меня.
Одну.
Посреди пустой, холодной парковки.
Совершенно раздавленную.
Утро пятницы встречает меня оглушительной, звенящей тишиной в собственной квартире. Я стою перед ростовым зеркалом в гардеробной, и женщина в отражении смотрит на меня с холодным, отстраненным любопытством. Она мне почти незнакома.