Юля поворачивается, и на ее губах играет все та же снисходительная, ядовитая улыбка. Подходит к столу, садится в кресло Резника, закидывает ногу на ногу. Демонстративно. По-хозяйски. Достает из сумочки телефон, начинает что-то сосредоточенно листать, лениво проводя по экрану пальцем с идеально красным длинным ногтем.
Проходит минута. Две. Пять? Тишина в переговорной становится почти осязаемой. Она давит на нервы и сгущается. Это ее игра — хочет, чтобы я заговорила первой. Чтобы показала свою слабость. Чтобы я спросила: «Юля, что тебе нужно?» И вот тогда она в полный рост развернет весь ворох своих претензий.
Ничего такого я, конечно, делать не собираюсь. Буду стоять здесь хоть до утра, превратившись в часть казенного интерьера. После пережитого с Лилей, мне теперь этот ее молчаливый перформанс почти нипочем.
Хотя в глубине все равно что-то дергает.
Наконец, Юля отрывается от телефона. Поднимает на меня скучающий взгляд, будто только что вспомнила о моем существовании. Так и хочется сказать: «Плохо играешь, подруга, никакой легкости — топорно, натянуто, может, стоило еще прорепетировать пофигизм?»
— Майя Валентиновна, я все еще жду подписанный вами протокол о передаче полномочий. — Ее тон — образец официальной вежливости, но в каждом звуке сквозит неприкрытая издевка. — У меня много работы, в отличие от некоторых. Мне нужно двигаться дальше, а не ждать, пока вы соизволите выполнить распоряжение руководства.
Я медленно подхожу к столу. Беру свою папку, достаю тот самый унизительный документ. Он лежит у меня в руках, как улика моего поражения.
Я смотрю на него, потом на Юлю.
И протягиваю ей. Молча.
Она пробегает взглядом по нижнему краю листов, ее улыбка становится еще шире, еще ядовитее. Доходит до листа ознакомления. И триумфальная улыбка стремительно стекает с ее лица. Сменяется недоумением. Потом — гневом.
— Что это такое…? — шипит срывающимся голосом.
Юля вскакивает так резко, что ее дизайнерское кресло с глухим стуком откатывается назад.
Я мысленно ухмыляюсь. В графе, где должна стоять моя подпись под собственным унижением, моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком выведено «Иди нахуй».
Я очень старалась, когда писала, воображая, что каждая буква — как плевок ей в лицо.
Судя по перекошенному лицу Юли — именно так она себя и чувствует.
— Это мой официальный ответ на ваше распоряжение, Юлия Николаевна, — говорю я, и мой голос звучит ровно, холодно, без единой дрожащей нотки.
— Ты… ты совсем охуела?! — Она сминает протокол в комок, швыряет его на пол. Ее лицо искажается от ярости, идеальный макияж трескается, обнажая уродливую гримасу ненависти. — Ты понимаешь, что я сейчас пойду к Резнику и тебя уволят к чертовой матери?!
— Валяй, — пожимаю я плечами. — Мне даже интересно будет посмотреть, как вы оба будете объяснять собственником, за что именно меня следует уволить. За отказ подписывать филькину грамоту, которая юридически не имеет никакой силы и является прямым нарушением моих должностных инструкций? Или за то, что я послала нахуй самозванку, которая пытается командовать департаментом, в работе которого не смыслит ровным счетом ничего?
Юля секунду мешкает.
Даже не догадывается, что в эту минуту вкладывает мне в руки первый гвоздь в крышку ее гроба.
— А ты думала, что
Она смотрит на меня, и в ее глазах закипает смесь ненависти и растерянности. Она не ожидала такого отпора. Она привыкла, что я молчу. Что всегда сглаживаю углы, не лезу в лобовой конфликт. Что я уступаю.
А сейчас перед ней стоит другая Майя. Та, которой больше нечего терять.
— Ты мне еще за это заплатишь, — цедит сквозь зубы моя бывшая лучшая подруга, пытаясь взять себя в руки и отвоевать маску победительницы.
— Не сомневаюсь, — усмехаюсь. — Но сначала, думаю, тебе стоит сосредоточиться на своей новой ответственной работе. У тебя ведь столько дел. Конференция на носу. Ты хоть знаешь, с какой стороны к ней подойти? Или снова побежишь к Резнику за «ценными указаниями»?
Она молчит. Только тяжело дышит, ее грудь вздымается под шелковой блузкой.
— Ты просто завидуешь, Майя, — наконец, выплевывает она, переходя на «ты», потому что начисто забыла, что пыталась играть с высоких нот. Банально скатывается до уровня базарной бабы. — Завидуешь, что я смогла и без твоей помощи! Думала, что раз ты меня отфутболишь — я просто утрусь и буду довольствоваться местом домохозяйки?! Нарочно всех против меня настроила — сначала Сашку, потом — Наташу, а она была моей подругой! Моей, не твоей! Но тебе же надо забирать у меня все, быть самой лучшей, самой яркой, самой умной и красивой!
Ложь. Наглая, беспардонная ложь. И я больше не собираюсь ее терпеть.