Даже спустя примерно полчаса, когда я, наконец, заканчиваю круг почета по залу и нахожу место у окна, где не особо бросаюсь в глаза, слова Орлова все равно меня преследуют. Мир, который еще утром казался черно-белым, вдруг обрел новые, неожиданные краски.
Я ведь правда могу попытаться. Почему нет? Только потому что сама никогда не допускала такой мысли? Поставила ограничительна свои амбиции? Но если решение о моем назначении было принято не из-за каприза Резника, а потому что я была незаменимым сотрудником — то это же о чем-то говорит?
Эта мысль — хрупкая надежда, пробивающаяся сквозь толщу бетона моего отчаяния. Она еще не дает ни тепла, ни света, но она уже есть. Она существует. И этого почему-то достаточно, чтобы я снова начала цепляться за свои очень амбициозные планы на будущее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Бокал с шампанским кажется неподъемным. Ставлю его на подоконник, понимая, что сегодня я больше не притронусь к алкоголю. Мне нужна ясная голова.
— Майя Валентиновна?
Я вздрагиваю от низкого, бархатного голоса за спиной. В нем нет и тени той отеческой снисходительности, с которой говорил Орлов. Этот голос вибрирует силой, заставляя воздух вокруг сгущаться.
Оборачиваюсь. На секунду задерживаю дыхание, потому что сначала кажется, что это — Слава. Кто еще может быть таким же высоким? Осознание наступает через секунду, когда взгляд падает на покрытые легкой сединой виски.
Форвард.
Вблизи он выглядит именно так, как я себе его и представляла, разглядывая со сцены. Высокий, подтянутый, за пятьдесят, но на свой возраст он не выглядит — скорее сойдет за ровесника Резника. Энергия, властность, уверенность — все это исходит от него волнами, заполняя пространство вокруг. Русые волосы, ухоженная щетина, которая придает его лицу оттенок брутальности. Вблизи он еще более невероятно похож на Славу. Только глаза… Глубокие, проницательные, как у хищника, который видит свою жертву насквозь. И сейчас этот хищник смотрит прямо на меня.
— Простите, не хотел вас напугать, — говорит он, четко улавливая мой конфуз, и его улыбка сходу обезоруживает. — Просто не мог упустить возможность лично выразить свое восхищение. Организация конференции — на высшем уровне. Я много где бывал, поверьте, но такая безупречная работа — редкость. Видна рука мастера.
— Благодарю, Павел Дмитриевич, — отвечаю я, и сама удивляюсь, насколько спокойно и ровно звучит мой голос. Чувствую себя актрисой, вышедшей на сцену в роли уверенного профессионала. И я должна сыграть ее безупречно. — Это заслуга всей нашей команды.
— Не скромничайте, — слегка снисходительно усмехается. — Команда работает ровно так, как ею управляют. А ею управляют, судя по всему, железной рукой в бархатной перчатке. Я знаю, чьих это рук дело. Мне докладывали.
Мы стоим посреди гудящего зала, но мне кажется, что вокруг нас образовался невидимый кокон тишины. Он смотрит на меня в упор, и в его взгляде нет ни грамма той похоти или снисходительности, которую я так часто видела в глазах мужчин его статуса. Только интерес. Искренний, глубокий, почти… личный. Оценивающий. Как будто Форвард пытается понять, из какого теста я сделана.
— Знаете, я всегда считал, что эйчары — это не просто отдел кадров, — продолжает он, делая маленький глоток из своего бокала с виски. — Это сердце компании. От того, какие люди организовывают работают, как они мотивированы, как они взаимодействуют, зависит все. Это создание экосистемы, в которой таланты могут расти. И то, что вы делаете… это не просто работа. Это искусство.
— Вы мне льстите, — я позволяю себе легкую улыбку, поддерживая игру. Хотя все равно чувствую странную сковывающую неловкость. — Это просто набор технологий и методик.
— Технологии — лишь инструмент, — Форвард качает головой. — А чувствовать людей, видеть их потенциал, создавать для них условия, в которых они захотят не просто работать, а творить — это дар. У вас он есть.
Я на мгновение задумываюсь. Что ему ответить? Стандартную фразу про «командный дух» и «корпоративные ценности»? Но я чувствую, что он ждет не этого. Он ждет честности.
Дежавю с прямыми вопросами Шершня и его буквально беспардонной проницательности снова здесь. Но я держу себя в руках. По крайней мере — очень надеюсь, что не выгляжу перед Форвардом слишком сбитой с толку.
— Мне просто нравится давать шанс там, где им готовы воспользоваться, — встречаю его проницательный взгляд. — Видеть, как потом эти люди растут. Как раскрывают свой потенциал. Как из неуверенных новичков превращаются в профессионалов. Помогать им находить свое место, свое призвание. Наблюдать, как человек, которого ты когда-то выбрал из сотен, вдруг начинает сиять… Вот что для меня важно.
Форвард слушает меня внимательно, не перебивая. На его лице — ни тени скуки или снисходительности. Он действительно слушает. И слышит — это так же очевидно, как и неуловимый флер интереса, пересекшего границу сугубо вежливого и профессионального.