Тру кожу мочалкой. Раз за разом. Вода смывает пену, но ощущение его рук, его запаха не уходит. Как будто Дубровский вцепился в меня, в мои нервы, оставил под кожей свои метки, и я понятия не имею, где они и как их стереть.
Горячая вода не помогает. Растертая почти до крови кожа все еще помнит слишком много. На бедрах чувствуются синяки от его пальцев.
Я чувствую себя использованной. Более использованной, чем небрежно брошенный им презерватив.
Я никогда не позволяла мужчинам так с собой обращаться. Никогда не позволяла себе поддаваться. Но с ним все пошло не так.
Ему я поддалась.
У меня после Сашки никогда и ни от кого так не кружилась голова.
Я сама дала ему ключи. Сама его впустила.
Раздвинула для него ноги.
И он просто…
Я жестко залепляю рот ладонями, потому что ору от боли слишком отчаянно и громко.
— Забудь! — прорывается сквозь пальцы чей-то чужой голос.
Стонущий, как у банши. Кровоточащий.
Но единственное, что заполняет мои мысли — его голос.
Я зажмуриваюсь и снова тру кожу до жжения.
Просто исчезни, пожалуйста. Просто исчезни…
Я впервые за много лет иду на больничный.
На следующий день утром просыпаюсь с температурой тридцать девять. Никаких других симптомов у меня нет.
Прошу Амину организовать мне три дня платных отгулов.
На ее встревоженный вопрос, что случилось, ничего не отвечаю.
Она видела, что я уходила с того вечера в компании Дубровского. Мы с ней больше двух лет работаем плечом к плечу и моя ответственная помощница в курсе, что я не из тех женщин, которые забьют на работу ради романа.
Но через десять минут она перезванивает и говорит, что дело сделано. Спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. Отказываюсь и забираюсь под одеяло с головой, планируя провести в позе эмбриона все эти семьдесят два часа.
Но меня не берет даже ядреное успокоительное.
Точнее, пара таблеток, запитых остывшим чаем, притупляют физические реакции тела. У меня даже кожа наощупь становится примерно такой же грубой, как у носорога. Но картинки в голове никуда не деваются.
Дубровский торчит там.
И проклятая память, чтобы не делать мне еще больнее, начинает как ластиком стирать все, что было после двух моих оргазмов. Там остается только он — жутко красивый, высокий, сексуальный. И ощущение маленького металлического шарика во рту, который я до сих пор чувствую — стоит только прижать язык к верхнему нёбу.
Я стараюсь ни о чем не думать.
Вечером, когда мне все-таки удается немного поспать, начинает звонить телефон.
Он лежит на прикроватной тумбочке, но дотянуться до него мне так же сложно, как будто совершить подъем на Эверест. Только когда становится ясно, что звонящий явно не отделается парой пропущенных, нахожу в себе силы сесть в кровати и, щурясь в полумраке комнаты, разглядываю слишком яркий для моих глаз экран.
Мама.
Я не хочу ни с кем разговаривать, но это — моя семья. А у отца в прошлом году уже были проблемы с сердцем, которые буквально уложили его на больничную койку.
— Что-то случилось, мам? — стараюсь придать своему голосу хотя бы какие-то живые интонации.
— У Андрея аппендицит! — кричит в трубку так громко, как будто у моего племянника обнаружили какую-то неизлечимую болезнь.
Я шмыгаю носом, сажусь, придерживая вес тела на одной руке, потому что меня заваливает обратно. Прокручиваю еще раз ее слова. Я люблю своих племянников, я беспокоюсь за них.
— Врач смотрел? Это точно?
— Майя, ты меня слышишь?! Они с Лилей сейчас по скорой поехали в больницу!
— Мам, слушай, я…
— Ты должна поехать! — она не дослушивает, сразу переходит на мой «любимый» приказной тон. — Ты же знаешь эти больницы! Сейчас заставят практикантов делать операцию и бог знает что может случиться!
— Мам, я думаю, что семилеток не отдают на растерзание практикантам.
— Майя, ты уже собираешься?!
Я прикрываю глаза, делаю глубокий вдох.
Пару лет назад, когда Андрей очень неудачно упал и распорол ногу, Лиля в больнице закатила истерику и даже не могла толком ответить ни на один вопрос врача. В итоге всем пришлось заниматься мне.
— Хорошо, мам, — сбрасываю ноги с кровати. — В какую больницу?
Я успеваю сходить в холодный душ и взбодриться, прежде чем телефон снова начинает звонить. Точнее — выть, потому что это Резник. На часах уже начало седьмого, но он вполне может быть до сих пор в офисе и дергать меня по рабочим вопросам. А раз уж я все равно вынуждена забить на своих законные три дня страдания, то перевожу телефон на громкую связь, пока натягиваю джинсы.
— Что у вас стряслось, Майя? — без «прелюдии» интересуется он.
— Иногда даже лошади падают, — не очень весело шучу.
— Судя по вашему голосу, это не очень большое преувеличение. Вы заболели? Какие-то проблемы? Из вашей чертовой помощницы двух слов не выдавишь — хранит ваши секреты как цербер!
— Спасибо за это маленькое уточнение — обязательно выбью ей дополнительный денежный бонус.
— Если что — я у вас под окнами, и избавиться от меня у вас не получится.