За десять метров до точки невозврата, Слава небрежно бросает ладонь на ручку переключения скоростей, сбрасывает, выкручивает руль вправо, как долбаный Шумахер и моя малышка абсолютно идеально вписывается в поворот.
— Расслабься, Би, — бросает он, не отрывая взгляда от дороги. — Я знаю, что делаю.
— Ты больной?!
Дубровский только усмехается. Спокойно и расслабленно, как будто я сейчас не визжала, а просто спросила, как у него дела.
— Может быть, — бросает короткий взгляд в мою сторону. — Но тебе же нравится.
Я открываю рот, чтобы сказать ему все, что я о нем думаю, но не успеваю — машина резко ускоряется. Меня буквально вжимает в сиденье.
— Дубровский! — мой голос срывается, а он, черт возьми, смеется.
Настоящий, низкий смех, который проходит по моей коже горячей дрожью до самых кончиков пальцев на ногах. Я чувствую, как они пожимаются прямо в туфлях.
— Давай уже по имени, Би, — предлагает он, как будто мы ведем светскую беседу, а не летим на бешеной скорости.
Я с опозданием понимаю, что произошло.
Я назвала его по фамилии.
Хотя официально он так и не представился, просто уточнил, Майя ли я.
Черт.
Господи боже.
— Сбрось скорость, — прошу я, сцепив зубы от страха ляпнуть еще что-то разоблачающее. Во мне слишком много адреналина и непонимания происходящего, и никакие защитные механизмы, которые всегда спасают меня от опрометчивых решений, не работают. — Сбрось скорость, придурок!
— Боишься быстрой езды?
— Да, блин, боюсь! — Хочется зажмуриться, потому что кажется — в следующий крутой поворот мы точно не впишемся.
— Спортивные тачки ржавеют, если их не ебать нормальными скоростями, — небрежно бросает он.
Я чувствую, как внутри что-то резко опускается. Как он это сказал. Грязно. Легко. Как будто мы с ним всю жизнь так разговариваем.
И снова мягко выкручивает руль просто раскрытой ладонью.
Как в тех долбаных фильмах про ночных гонщиков.
Я делаю глубокий вдох, потому что на этом повороте аэродинамика вдавливает мою грудную клетку.
— Дыши, Би, — гад просто посмеивается.
Я пытаюсь, честно.
Даже мысленно уговариваю себя, что наградой за этот треш мне будет урок на всю жизнь — почему, блин, никогда нельзя отступать от своих правил! Не связываться с малолетками! Не вестись на татуированных пирсингованных красавчиков!
Когда Слава вдруг резко сбрасывает скорость, я не сразу соображаю, что мы уже подъезжаем к моему дому. На шоу «элианов» я ехала минут сорок, а Дубровский довез меня, кажется… за десять? Интересно, сколько штрафов за превышение скорости мне придется заплатить за позерство этого придурка?
Машина плавно останавливается, но воздух в салоне и в моей груди дрожит от напряжения.
Я хватаюсь за ручку двери быстрее, чем думаю, и практически выпрыгиваю наружу.
Сердце бьется где-то в горле. Холодный ноябрьский вечер бьет наотмашь по щекам. Это должно привести меня в чувство, но после раскаленного салона холод буквально оглушает. На мгновение просто теряю ориентир, еще кажется, что земля под ногами продолжает двигаться.
Фигура Дубровского вырастает передо мной, заставляя шарахнуться назад.
Очень опрометчиво, потому что теперь я заперта в крохотном пространстве между машиной и его телом. Хочу сделать шаг в сторону, но он бесцеремонно кладет ладонь мне на талию.
Скользит вниз, по бедру.
Впивается пальцами в тазовую косточку, растирает ладонью и это почему-то настолько остро приятно, что я начинаю мотать головой как безумная, упрашивая, кажется, только одними губами: не надо, пожалуйста… не надо…
Он перехватывает мою подбородок, зажимает и фиксирует между большим и указательным пальцами.
Властно дергает вверх до отказа, заставляя смотреть прямо на него.
Серебряные глаза прищуриваются, опаляют чем-то токсичным.
Они похожи на ртуть.
Я почти чувствую, как моя кровь подхватывает этот яд и стремительно накачивает им сердце. Цепляюсь руками в его запястье, но так до конца и не понимаю, зачем. Чтобы оторваться? Чтобы не упасть, потому что асфальт под ногами стремительно превращается в зыбучий песок?
— Мокрая, Би? — спрашивают его идеальные с пирсингом губы.
— Что? — Я понимаю его вопрос, но не понимаю, почему он звучит так быстро.
— Потекла? — чуть жестче, изгибая рот в ухмылке.
— Отвали, — все-таки пытаюсь сбросить с себя хотя бы ту его руку, которая держим меня за лицо.
Но вместо этого Дубровский только чуть сильнее надавливает мне на щеки и когда я рефлекторно приоткрываю губы — накрывает их своим ртом.
Не целует — просто надавливает, втравливает в меня свое дыхание.
Он на вкус солоноватый и с кислинкой.
Минералка с лаймом, да?
А потом в мой рот проскальзывает язык.
Абсолютно наглый.
Горячий кончик смело бежит по краешку зубов, толкается внутрь.
Пальцы надавливают на щеки сильнее, я шире открываю рот… и стону.
Твою мать, у него что — штанга в языке?!
Я чувствую тяжелый железный шарик, который Дубровский катает по моему языку.
Офигеть…
Нахальная рука на моем бедре требовательно забирает платье вверх.
До разреза.
Ныряет в него, сразу между ног.
Я пытаюсь их сдвинуть, дергаюсь, как девственница, которую впервые изучает мужская рука.
Язык Дубровского вылизывает мой рот настойчивее.