– Я не знал, что ты воровка, – отозвался метис с нескрываемым презрением. – Из-за тебя мы могли все погибнуть. Если бы маги нашли нас, то убили бы.
– Можно на пару слов? – позвал Эрик метиса.
Тот кивнул, и они отошли за скалу, так, чтобы Божена с детьми их не слышали.
– Чего хромаешь, Щен?
– Да так… Что будем делать? Нужно сдать ее чертям.
– Так было бы правильно. Ее нужно судить по всей строгости закона.
Циглер выглянул из-за скалы. Божена обнимала близняшек. Зрелище вызвало в Эрике волну неприятной, липкой жалости.
– Если ее отправят в тюрьму… Что тогда будет с детьми?
– Их ждет приют.
– Тогда вместо одной сломанной жизни мы получим три. Не думаю, что в приюте им будет лучше, чем с родной матерью.
Чавдар недовольно нахмурил брови:
– Хочешь сказать, что такое преступление стоит забыть?
– Нужда побудила ее сделать это. Да, то, что случилось, греховно, однако… В мире столько боли и зла. Я не хочу, чтобы страдали дети.
– Когда-то мы с Шолохом служили в Доме пользы в Йеффеле. Там-то насмотрелись на боль и зло, – вздохнул Чавдар. – И на страдающих детей.
– Не сомневаюсь. Но чаша – это все-таки просто кусок металла. Он не стоит чьей-либо жизни, поверьте мне. Я думаю, стоит отпустить Божену с миром.
Метис тоже выглянул из-за скалы, снова горестно вздохнул и кивнул:
– Как скажешь, Щен. На моей совести и так грехов полно, будет еще один. А вот как тебе жить с этим, огневик, решай сам.
– Спасибо, Чавдар. Это благородный поступок, Альхор благословит вас.
Он ушел, Эрик же принялся искать что-нибудь холодное, что можно прижать к горящему огнем паху.
Ужинали, не проронив ни слова. Метис развел костер и угостил всех, кроме Циглера, вяленым мясом. Божена ела с неохотой, хотя за прошедший день не держала во рту ни крошки. Потом все легли спать.
Чавдар спал в отдалении, сидя на сундуках с едой. Божена с детьми устроилась в палатке. Больше она с ними не говорила, похоже затаила обиду. Эрик постелил свой спальный мешок рядом с костром и следил, чтобы тот не погас, отдавая последнее тепло.
Мир померк. Вигги падал в глубину, и страшное дыхание бездны дышало ему в спину. Людвиг лежал на снегу и в свете рассветного солнца видел, как к ногам течет темная кровь.
Кровь, кровь, кровь… Казалось, она везде, заполнила собой все. Единственная мысль, что прокручивалась в голове снова и снова: «Йоханны больше нет».
– Йоханна!.. – звал он скорее по привычке, ведь он всегда звал ее, когда ему было плохо. Только вот сейчас никто его не слышал. – Йоханна!
Казалось, знакомый грудной голос вот-вот раздастся рядом, но… ничего. Людвиг чувствовал, как по щекам стекают горячие слезы. Плакса! Чертов слабак! Людвиг закричал от бессилия и ненависти к своему никчемному телу, жирному куску дерьма. Лучше б он умер, лучше б он сдох тогда вместо Люцика! Лучше бы…
Эйлит наклонилась над хожалкой и попыталась дать ей свою кровь. Она не знала или позабыла, что магия чудовищ для магов бесполезна, да и сам Людвиг не вспоминал об этом в то мучительное мгновение.
Йоханна лишь указала на Людвига, затем глаза ее закатились и… все. Эйлит попыталась растолкать ее, поднимала морду, звала по имени – тщетно.
От залитого кровью снега шел пар.
Поняв, что больше ничего не может сделать, Эйлит вернулась к Вигги. Он хотел встать – не смог из-за слабости.
Йоханна мертва.
Людвиг снова видел все как бы со стороны, будто Эйлит снова исцеляла его. Толстяк в разорванном на брюхе бархатном камзоле, со смешными шутовскими башмаками и растрепанными волосами. Бледный, с залегшими под глазами синяками. И смешон, и жалок одновременно…
– Вигги, мне так жаль, – донесся до него голос Эйлит. Она положила ему руки на плечи. – Это моя вина, прости меня! Если бы не я…
Мысль, что он остался совсем один, вызвала в нем настоящий ужас. Он вновь оказался тем шестилетним ребенком, на глазах которого пылал пожар. Нет, нет, нельзя возвращаться в тот день, нет! Если он вернется, то тогда… окончательно потеряет самообладание, нельзя этого допустить. Только не перед Эйлит!
Тогда-то Вигги и услышал странный звук. Что это? О боже, это он сам. Всхлипывает, как девчонка. Слезы заливали глаза, перед ними все плыло. Почему, почему виконт не может перестать плакать?!
Он пытался остановиться, даже зажал рот рукой, но тщетно. Всхлипы все продолжались, сотрясая его жирное, бесполезное тело.
Когда он так плакал в последний раз? Кажется, лет восемь назад, когда не смог встать с постели. Он тогда зарылся лицом в подушку и рыдал, пока никто не слышал, пока ткань полностью не промокла… А потом пришла Йоханна и… погладила его по голове. Затем взяла на руки и уложила в постель.
– Ну же, вашмилость. Не убивайтесь вы так. На все воля звезд. – Он услышал ее голос, как будто наяву.
Голос, который больше никогда не прозвучит.
Из его глотки вырвался низкий протяжный стон, словно кто-то забил животное. Почему, когда тебе шесть или даже восемь, плакать так легко? А когда тебе восемнадцать, кажется, что слезы убьют тебя?
