Ей стало противно от мысли о своем двуличии. Ведь это она не хотела больше притворяться. Она сделала еще пару шагов и вошла в комнату мужа. Подбежала к тумбочке. Открыла ящик. Вот он. Взяла и одновременно подумала, вдруг сейчас сюда войдет муж, тоже за ним, это было вполне вероятно. Но раз уж она преступник и ее нужно наказать – по ее лицу блуждала безумная улыбка – она сама станет для себя палачом.
Пройдя в свою комнату, Бихтер закрыла межкомнатную дверь на задвижку. Сколько раз она ее запирала, не позволяя мужу воспользоваться своим правом супруга, теперь она закрывает, лишая его права на месть.
Оказавшись у себя в комнате в темноте, совершенно одна, с этой изящной игрушкой в руках, она задрожала. Силы вдруг покинули ее. Неужели она действительно сделает это? Такая молодая, красивая, все еще не начавшая жить…
Ей захотелось зажечь свечу. Не будет же она умирать в темноте. Умереть, не увидев себя еще раз… Значит, когда она умрет, все закончится, и она, она тоже закончится, с тем чтобы более никогда не жить… Она станет тенью в темноте, навечно тенью в бесконечной бескрайней темноте?
Не выпуская пистолет, она левой рукой искала коробку со спичками, вдруг она услышала, как дверь, которую минуту назад заперла, заскрипела – кто-то попытался ее открыть; с трудом держась на подгибающихся ногах, Бихтер устремила взгляд на дверь, в руке она сжимала рукоятку, инкрустированную перламутром.
Дверь трясли, и с каждым разом скрежет становился все пронзительнее, все оглушительнее. Эта дверь в темноте была как свирепая пасть, скрежещущая зубами, готовая разорвать в неистовой жажде мести, она словно бы показывала ей свои клыки в диком оскале Бихтер завороженно смотрела на нее, ее била дрожь. Может, это кошмарный сон?
Но за одну секунду вся страшная правда быстро сменяющимися картинами пролетела перед ее глазами и предстала во всей своей уродливости. И тогда она еще сильнее сжала перламутровую рукоятку сведенными судорогой пальцами, так сильно, что она почувствовала боль в ладони. Зачем ей эта игрушка? Почему она не поднимет эту несчастную вещь и не выстрелит в эту ужасную, скрежещущую зубами пасть? Неужели она действительно взяла его, чтобы убить себя?
Сейчас это было чудовище, приклеившееся к ее руке, словно бы вцепившееся в нее зубами, она не могла его стряхнуть и отбросить. Теперь она была в руках этого чудовища, словно против ее воли дуло этой маленькой изящной игрушки извивалось, извивалось и хотело направиться на нее. Дверь сотрясалась, ее муж, в голосе которого неистовствовали яростные ураганы, кричал ей:
– Откройте, откройте! Почему вы не открываете?
Значит, она не сможет ни открыть эту дверь, ни возразить этому голосу, ни предстать перед этим человеком? Значит, она так и будет дрожать, униженная, отверженная, ничтожная, и даже не сможет ни убежать, ни соврать, ни найти в себе силы защищаться: «Вас обманывают!» А дуло этой маленькой изящной игрушки у нее в руке все извивалось, извивалось, хотело повернуться к ней, найти ее в темноте.
Теперь этот голос под треск сотрясаемой двери словно бы умолял:
– Бихтер, откройте, прошу вас. Вы слышите? Прошу вас…
В темноте она сделала шаг к двери; она сжимала зубы, и ее лицо словно разрывало нервной широкой гримасой, она улыбалась сгустившемуся мраку комнаты; вдруг ее дрожащие колени на что-то наткнулись – маленькая скамеечка, перед нею словно выросла стена, преграждая ей путь. О, она не сможет открыть! Она не сможет посмотреть в глаза этому человеку, а черное дуло маленькой игрушки все извивалось и извивалось, хотело повернуться к ней, хотело найти ее в темноте и убедительным голосом уговаривало: «Да, прекрасная, молодая, изящная женщина, тебе остается только это».
Она хотела стряхнуть с руки, отбросить этот коварный предмет, желающий обмануть ее, она не собирается умирать, красивая, молодая, изящная женщина будет жить. Потом вдруг, когда дверь, уже трещавшая под напором, вот-вот должна была сломаться, ее запястье перестало сопротивляться, поддалось, словно его согнула какая-то сила, и это черное дуло, извиваясь с коварством змеи, нащупало в темноте ту точку у сердца, ноющую рану неисцелимой любви.
Нихаль пролежала в свой комнате только три дня, но спустя три месяца она все еще была слаба.
Доктора говорили отцу:
– Уезжайте отсюда, погуляйте с дочерью под щедрым солнцем Бююкада, в тени сосен. – И вот уже три месяца по утрам и по вечерам на острове можно было наблюдать отца и дочь в двуколке старой тети.
Казалось, один выглядел старше своих лет, другая младше; то, как они сидели в двуколке, редко разговаривая, но тесно прижавшись друг к другу, как опирались друг на друга, гуляя по сосновой роще, придавало им вид больных, которые находят исцеление друг в друге.
Отец и дочь ни словом не упоминали ни Бихтер, ни Бехлюля. Они избегали этих ужасных воспоминаний, словно бы полностью вычеркнули последние годы своей жизни, лишь изредка строили мелкие планы на будущее.
