Мадемуазель де Куртон хотела увести Нихаль, но той вдруг пришла мысль в голову, и она прошла в комнату. Она хотела пройти не по коридору, а через межкомнатную дверь. Она отвела рукой занавеску от двери:
– О, мадемуазель, вашей комнаты тут больше нет!
Мадемуазель де Куртон, немного замявшись, ответила:
– Да, дитя мое, разве тебе не сказали? Я перееду в первую комнату, в прежнюю комнату господина. Но мы теряем время. Вы все еще не переоделись.
Нихаль была бледна как полотно. Она ничего не ответила. Бюлент схватил забытый на канапе легкий палантин из крепа с белыми лентами, смяв его, чтобы не наступить, накинул себе на плечи, прищурил свои узкие глазки и, кокетничая, расхаживал в нем по комнате. Мадемуазель де Куртон наконец почувствовала необходимость проявить строгость и положить этому конец. Стянув с плеч Бюлента шарф, она строго сказала:
– Ах, озорник! Вам тысячу раз говорили, нельзя трогать чужие вещи.
Бюлент, хихикая, ответил:
– Да, вы правы, мадемуазель! Об этом даже в учебниках пишут, не так ли?
Нихаль прошла дальше через комнату. Она повернула ручку межкомнатной двери, которая вела в их комнату. Дверь не открылась. Не говоря ни слова, она вернулась. Гувернантка потянула Бюлента за руку, и все вместе они вышли в коридор. Нихаль толкнула дверь в их комнату, сделала шаг вперед и на этот раз сама не смогла сдержать возглас удивления. За ней ураганом в комнату ворвался Бюлент:
– Это что? Боже, сестра! Это наша комната? Как красиво! Как нарядно! И пологи у кроватей новые? В книжном шкафу поменяли стекло, покрасили… Смотрите, и на письменном столе… Убрали все, что я вырезал! А шторы! О-о-о! У нас тоже теперь шелковые шторы и занавески! – Вдруг взгляд Бюлента привлекла бумага с огромными буквами, приколотая иголкой на свежевыкрашенную стену:
– Ничего себе, мадемуазель, что это?
Нихаль, увидев совершенно изменившийся облик комнаты, повеселела, беспокойство на ее лице сменилось улыбкой, она любовалась спускавшимся с купола железной кровати белым пологом, перевязанным голубыми лентами. Нихаль прочитала надпись на бумаге, которую показал Бюлент, она гласила: «Рисовать на стене корабли и человечков запрещено!»
– А-а, это старший брат, это его рук дело! – В глазах Бюлента мелькнул озорной огонек. – Так значит верблюдов рисовать можно, не так ли, сестра?
– Отныне Бюленту не давать карандаш, – пригрозила мадемуазель де Куртон. – Теперь нужно держать комнату в чистоте, все ненужные игрушки тоже выбросим. Теперь Бюлент будет дома очень аккуратным молодым человеком. Надеюсь, вы не забудете сегодня вечером поблагодарить господина за эту красивую комнату, Нихаль.
Нихаль ничего не ответила.
Мадемуазель де Куртон говорила:
– Вы напрасно так упрямитесь, Нихаль! Вот уже целый час вы разучиваете одно упражнение Черни. Откуда такое рвение? За шесть лет я ни разу не видела, чтобы вы полчаса без перерыва занимались. Вам не стоит так утомляться.
Нихаль резко развернулась на вращающемся табурете.
– Вы странная, мадемуазель! Вы же сами говорили мне, что нельзя научиться играть на пианино, не упражняясь. Стоило мне почувствовать желание работать, и тут новое правило!
С тех пор как они вернулись с островов, вопреки обыкновению у Нихаль время от времени не получалось совладать со своими нервами, и она начинала дерзить гувернантке. Старая дева на эти нападки отвечала только укоризненным взглядом. Сегодня она сказала:
– Нихаль, прошу вас, будьте благоразумны. Вы хотите играть на пианино? Но целый час повторять одно и то же упражнение бессмысленно, вы только устанете.
Нихаль продолжала нападать:
– Ну вот, опять все не так! Это же вы мне говорили, что нельзя иначе добиться беглости пальцев. – Если бы знала, что вы будете так настаивать и перечить мне, не предостерегала бы вас, – обиделась старая дева.
Нихаль замолчала. Она смотрела перед собой, потом искоса поглядела на мадемуазель:
– Мадемуазель, вы больше не любите меня?.. Ну вот… вы не отвечаете. – Она встала с вращающегося табурета и села рядом с мадемуазель на канапе. – Мадемуазель, когда вы начнете с нами заниматься? Жара уже закончилась. Вы знаете, как мне скучно сидеть без дела. Мне хочется, давайте учиться с утра до вечера, учиться, учиться без конца…
Теперь Нихаль нравилось находиться вдали ото всех, искать укромные уголки, находить занятия, которые требовали, чтобы она часами не выходила из своей комнаты. Особенно это проявлялось тогда, когда отец находился дома. Когда же он уходил, Нихаль становилась прежним непоседливым ребенком, гуляла по всему дому и по возможности не отходила от Бихтер. Странно, но вся ее обида по поводу этого брака была направлена на отца, а с самой Бихтер у нее сложились теплые отношения. С первого дня она избегала отца, словно хотела наказать предавшего ее человека тем, что держится от него подальше.
