Теперь она уже не ходила по утрам к отцу в комнату и не будила его. Эти утренние шутливые пробуждения больше не повторялись. Раньше Нихаль, пока Бюлент еще спал в своей кроватке, просыпалась, вдевала голые ноги в тапочки и тихонько шла в комнату к отцу, обычно она находила его еще в постели. Он притворялся, что ему не хочется вставать, а Нихаль придумывала всякие розыгрыши и уловки, чтобы поднять его.
Она была еще ребенком: не понимая, что такое близорукость и зачем отцу нужно носить очки, однажды, когда он нежился в кровати, она сказала: «Уже утро, посмотрите, солнце встало… Или вы не видите? Дать вам ваши очки?» Кажется, в тот день она сказала это на полном серьезе. Потом это стало шуткой, которая повторялась изо дня в день. Нихаль брала его очки, водружала их ему на нос и говорила: «Ну как, теперь вы видите солнце?» Аднан-бей, который никогда не уставал хохотать над этой шуткой, выпрыгивал из кровати.
По утрам у Нихаль были свои мелкие обязанности: она держала отцу полотенце, завинчивала крышечку зубной пасты, устраивала дождик из чудесных ароматов, нажимая на грушу флакона с туалетной водой и брызгая на русые с седыми прядями волосы Аднан-бея. Все это делалось под неиссякаемые шутки и смех.
Главное, что во время этой утренней игры у Нихаль было особое имя, как у невольницы-служанки, – Первин! Нихаль надувала губки, стараясь сдерживать смех и казаться серьезной, становилась маленькой служанкой Первин: она суетилась как Первин, прислуживала как Первин, потом вдруг взрыв хохота – Первин исчезала и появлялось радостное личико Нихаль, она бросалась отцу на шею и целовала его, снова становясь самой собой, словно боялась, что вдруг возьмет и насовсем превратится в Первин. Иногда Аднан-бей сердился на Первин, он морщился и строго бранил ее: «Первин, детка, разве я тебе не говорил? Почему ты не вымыла мыльницу? Ну что мне с тобой делать? Скажи, я сделаю. За уши тебя потрепать или по щекам отхлестать?» Аднан-бей так натурально изображал гнев, что Нихаль терялась, даже будто бы пугалась и забывала, что это игра, и, то ли сострадая воображаемой Первин, то ли потому, что ее чуткая душа не могла вынести, что ей надерут уши или отхлещут по щекам даже в шутку, даже во время игры, вдруг прижималась к отцу и отрывисто смеялась, чтобы напомнить себе и ему, что это всего лишь игра. Однажды она даже смеялась и плакала одновременно.
Как это произошло – неизвестно, но теперь путь к этим веселым утренним часам преградила дверь – дверь, которая была заперта, а ключ – утерян. Эта дверь… Она громоздилась между ними, как холодный надгробный камень. Может, Нихаль и приняла бы эту женитьбу, если бы не эта непреодолимая преграда между нею и отцом.
У Нихаль было весьма смутное представление о браке. Все, что она знала, это то, что муж и жена обращались к друг другу Бей и Ханым, остальное представлялось весьма туманным, а из своих скудных наблюдений она была не в состоянии сделать мало-мальски разумные выводы. Для нее сейчас только одно имело значение: если дверь между нею и отцом закрылась, то между ним и чужой женщиной открылась изящная дверь, украшенная голубым атласом и белым тюлем.
С того дня Нихаль ни разу больше не входила в те комнаты, но белый палантин, найденный в тот день Бюлентом, не выходил у нее из головы. Когда до нее доносились шаги, смех из той комнаты, у нее перед глазами первым делом возникал этот палантин. Что же это за вещь такая – настолько въелась в память, что даже снилась ей иногда?
Особенно тяжело ей было видеть их вместе. Но, поскольку все обедали за одним столом, избежать этого было невозможно. В первые дни Нихаль старалась не нарушать обыкновения и заполняла болтовней часы, проходящие за этим столом, но в тех словах, которые она находила, в смехе, которым она пересыпала слова, в молчании и улыбках вежливо выслушивающих ее людей было столько фальши, словно играя она нажимала не на те ноты, и однажды без видимой на то причины она вспылила и выскочила из-за стола. С того дня она нарочито молчала за столом.
Аднан-бей отлично понимал, что так проявляется обида, но считал, что еще не настало время заключить с Нихаль мир. Он знал, чем больше Нихаль будет отдаляться от него, тем больше она будет сближаться с Бихтер. А это то, чего он хотел.
Бихтер и Нихаль были как подруги. Когда отец уходил из дома, Нихаль улучала момент и убегала от своей детской компании, которую составляли Бюлент с Беширом и Джемиле, и шла к Бихтер – как это свойственно многим девочкам-подросткам двенадцати-четырнадцати лет, ей тоже хотелось поскорее вырасти и почаще находиться рядом со взрослыми.
