Несколько дней Нихаль, казалось, не вспоминала слова отца. Да и Аднан-бей тоже будто бы позабыл о них, но возможность снова часами оставаться наедине с отцом в том маленьком кабинете была так заманчива, что с того вечера Нихаль никак не могла выкинуть это из головы. Нихаль, в отношении к отцу державшая дистанцию, которую она сама и создала, была как канарейка, которая проводит мрачные и темные дни длинной зимы в клетке, постоянно думая о солнечном свете.
Однажды вечером после ужина Аднан-бей и Бихтер увидели, как Нихаль входит в кабинет, в который, как они чувствовали, она избегала заходить вот уже долгое время. Аднан-бей улыбнулся:
– Урок?
Нихаль кивнула:
– Да, если вы хотите.
С этого вечера уроки возобновились, однако между дочерью и отцом больше не было той прежней открытости, доверительности, простота и легкость в общении ушла. Сейчас между ними как будто чего-то не хватало. Вернее, что-то было лишнее. Кто-то был лишним…
В первые вечера оба прилагали усилия, чтобы восстановить прежнюю теплоту и доверительность в отношениях. Они даже смеялись вместе над тем, как Нихаль дрожащим голоском безуспешно пытается прочесть малюсенькое стихотворение. Ей никак не удавалось уловить музыкальный ритм стиха. Аднан-бей говорил:
– Нихаль, я удивлен, как же ты не понимаешь? Французские стихи ты прекрасно читаешь, много занимаешься музыкой, в стихосложении размер создается подбором схожих слов, это ничем не отличается от ритма в музыке.
Тогда он начинал объяснять, что такое эфаиль и тефаиль[57], пока он объяснял, Нихаль и Бихтер переглядывались украдкой и пересмеивались. Неуклюжие попытки Нихаль вызывали смех, разряжали обстановку и разбавляли скучную серьезность уроков. Потом, однажды вечером, когда Нихаль интуитивно стала читать в нужном ритме, не осталось ничего, над чем можно было бы посмеяться. Постепенно над уроками окончательно повисла скука, навевающая зевоту. Кто был тому причиной? Аднан-бей, который то и дело посматривал на Бихтер и хотел поскорее закончить урок? Бихтер, которая, чтобы убить время, в это время читала книгу и, зевая, прикрывала ею рот? Или Нихаль, которая чувствовала себя лишней в этой комнате, значащей для нее так много, и которая иногда с трудом сдерживала желание швырнуть тетрадь и выбежать из комнаты? Уроки начали хромать, ползли медленно, как слабый больной ребенок. Однажды Аднан-бей, сославшись на легкую головную боль, сказал: «Сегодня вечером пропустим урок». С тех пор уроки были позабыты.
У девочек, стоящих на пороге взросления, есть особый период, когда в этих изящных нежных трогательных созданиях происходят еле уловимые перемены, причина которых в том, что они делают шаг на пути становления женщиной. Этот период начинается с психических и физических изменений, у девочки наблюдаются беспричинный страх, пугливость, желание ото всех убежать. В ней просыпаются инстинкты, как в кошке, которая перестала быть игривым котенком. Она уже по-детски непосредственно не протянет вам руку, не прижмется к вам с прежней невинной доверчивостью, даже подставляя губы своему отцу, она вздрагивает от соприкосновения. В словах она более сдержанна, если вдруг рассмеется – краснеет, в воздухе, которым дышит, она чувствует незнакомые веяния, в ней появляются замкнутость, нелюдимость. Тогда она убегает, ищет уединения, долго сидит в задумчивости, она замечает в себе новые ощущения и переживания, которые повергают ее в растерянность. Что это такое, она не знает, единственное, что она понимает – она уже не ребенок.
Ее детское тело становится ей тесным, и с силой, которую ей диктует невозможность стать другой личностью, она хочет вырваться из этого детского тела, выплеснуться из него фонтаном и наконец стать свободной. Это жизненное явление находится за пределами детской воли, знания и выбора, это изменения, которые заложены самой природой. Девочка чувствует, как в ее организме происходят странные вещи, словно бы развивается непонятная болезнь, она прогрессирует и охватывает все ее существо. Тогда в ее походке, манере говорить, улыбке, в отношениях с окружающими появляются настороженность и неловкость. В ее поведении уже нет легкости и естественности. Ее рост несоразмерно вытягивается, фигура становится излишне худой, она ходит как птица, несущая на длинных тонких ногах непропорционально большое тело. В том как она протягивает руку, держит голову, уже нет того прежнего очарования, которое всем нравилось, как будто тело потеряло свойственную ему манеру держаться и никак не найдет себе новую, подходящую. Иногда, когда она говорит, ее вдруг бросает в краску. Она не может справиться с всплесками плохого настроения, причина которого неведома ей самой, тогда она хочет быть подальше ото всех, находиться среди взрослых она не осмеливается, а среди детей – стыдится.
Во сне ее мучают кошмары. Просыпаясь внезапно посреди ночи, она думает о смерти, пугается, дрожит, пытаясь найти убежище под одеялом.
