Вчера я говорила с Микеле. Возможно, это был наименее подходящий вечер; его любимая футбольная команда потерпела поражение. Но поскольку, делая записи в этой тетради, я заметила, что сама часто прячу за преходящими обстоятельствами свое плохое настроение, и спрашивала себя, что с ним такое было на самом деле. Ведь он и после разговора нашел целый ряд других поводов для раздражения: обед не готов, обед не вкусный; пошел искать свой старый домашний пиджак – обнаружил, что он изъеден молью, и сказал, что дома уже какое-то время ужасный беспорядок. Это правда. Ведя этот дневник, я пренебрегаю своими обязанностями. Проблема в том, что мне кажется, будто это я сама придумала многие из этих обязанностей, чтобы привязать себя к ним. Тем не менее из-за тетради я чувствовала себя виноватой и потому дала Микеле понять, что обижена: я ответила, что он прав, но для того, чтобы за ним лучше ухаживали, требуется специальный человек. Он рассердился, сказал, что я обвиняю его в недостаточном заработке. Мы вступили в глупую перепалку: сила семьи отчасти в том, чтобы поддерживать образующих ее людей в состоянии постоянного поединка, так чтобы каждый постоянно пытался превзойти сам себя, пусть даже только ради того, чтобы удивить тех, кого близкие отношения настраивают на недоверчивый лад. Чтобы положить спору конец, я призналась, что у меня нервы, что я устала; произнося эти слова, я представляла себя в Венеции, у окна с видом на Большой канал. Я добавила, что очень утомилась, директор конторы в отъезде, и мне приходится заменять его, поскольку никто не знает наш делооборот так, как я. Микеле еле слушает меня, когда я говорю о своей работе: думаю, он даже не знает, в чем именно она состоит; а ведь я не раз повторяла, что уже не простая служащая. Но если я завожу разговор об этом, все обращают на меня так мало внимания, что я сразу умолкаю и почти стыжусь самой себя. Никто не берет в расчет ни то, что я делаю, ни мои обязанности; кажется, я каждый день выхожу из дома в установленные часы по собственной прихоти, и всякий раз, когда приношу домой зарплату в конце месяца, это все равно как если бы я выиграла в лотерею. Разница между Миреллой и мной в том, что она самостоятельно приняла решение работать, а мне пришлось делать это вынужденно.
Мы уже легли в кровать, когда я рассказала Микеле о намерениях Миреллы, о работе, которую она якобы нашла через подругу в одном адвокатском бюро – и которую, конечно же, на самом деле нашел для нее Кантони. Наконец, я решилась посвятить его в те сплетни о ней, которые донес до меня Риккардо и которые наносят урон нашей репутации, хоть она и утверждает, что они не имеют под собой никакого основания. «Ее не огорчает, что о ней говорят такое, понимаешь? Она пожимает плечами и смеется над этим. Это же позор. Что нам делать, Микеле?»
Я заплакала, а он утешал меня. «Не надо так, мам». Услышав, как он снова называет меня мамой, я, напротив, заплакала пуще прежнего: для него я уже много лет воплощаю исключительно эту фигуру, которая сейчас терпит крушение и утягивает меня за собой. Тогда, движимая отчаянным защитным инстинктом, я сказала, что мы должны занять какую-то позицию. Я использовала те суровые слова, которые он сам произнес несколькими днями раньше, и те, что я слышала от Риккардо, хоть и отнеслась к ним неодобрительно. Я говорила, что Мирелла еще несовершеннолетняя. «Тебе бы надо сходить поговорить с Кантони», – заключила я. Даже сказала, что мы можем заставить его жениться на ней.