Микеле качал головой, возражая, что доверяет Мирелле, потому что знает ее лучше кого бы то ни было еще, говорил, что она девушка серьезная и исключительно рассудительная. Он тоже, как и моя мать, утверждал, что у нее характер точь-в-точь как у меня, и, противореча себе, как и я сама, заключал, что все зависит от общих экономических обстоятельств. «Я зарабатываю недостаточно, чтобы содержать свою дочь так, как мой дед содержал мою мать, а твой отец – тебя, хоть они и не были богаты. Поэтому мне приходится принять, что ты работаешь, что она будет работать. Мы же сами посоветовали ей пойти на юридический. Ради чего?» Я отказывалась признавать, что речь исключительно об экономических соображениях. «И все-таки это так, – настаивал он, – именно так…» Он добавил, что хотя никогда не поднимает тему вслух, но уже давно размышляет об этих проблемах и пришел к выводу, что все нормально, что Мирелла будет работать, а раз так – будет иметь дело с мужчинами, и, естественно, могут возникнуть такого рода слухи. «Нужно доверять ей, – говорил он, – с тобой ведь так же было…» «Со мной?!» – изумленно воскликнула я. «Ну да, – добавил он, улыбаясь, – ты-то должна понимать. Разумеется, я говорю о том, что было много лет назад, когда ты поступила на службу. Я знал, что ты весь день работаешь с директором, в одном и том же кабинете. Ты тогда была молода, тебе, наверное, было лет тридцать…» «Тридцать пять, – поправила я, – но…» Он перебил меня: «И он тоже был молод, сколько ему было?» «Не знаю, – ответила я рассеянно и тем не менее краснея. – Лет сорок». «Ну вот, он же подвозил тебя домой, иногда…» Я, продолжая краснеть, отвечала: «Но только потому, что мы зарабатывались допоздна. Время было военное, транспорта не было, а у него было разрешение на личный автомобиль». «Да-да, конечно, я прекрасно знаю, и все же иной раз я спрашивал себя, что могут сказать люди, портье например…» «А, конечно, это из-за портье, понимаю», – сказала я, успокоенная и в то же время немного разочарованная. «Разумеется, – продолжал Микеле, – в этом суть поведения Миреллы, ее стремление к свободе, к независимости, у нас оно тоже было…»
«У нас тоже?» «Ну да, конечно, да, – улыбаясь, ответил он, стремясь избежать каких бы то ни было пояснений, – потом оно проходит». Я спросила, почему проходит, а он не смог, не захотел ответить. Он сказал, что я уже давненько очень нервная, мне бы надо к врачу. Чуть позже я сделала вид, что уснула. Я думала, что между Микеле и мной, как между мной и матерью, тоже с годами установился своеобразный условный язык. Он всматривался в меня, приговаривая, что я нервная, что мне бы надо к врачу, и морщил лоб. Он, как и я, знает, что я прекрасно себя чувствую. Он смотрел на меня так же, как я на него, когда он слушает музыку Вагнера. Может быть, мы оба отказываемся принять, что не поддающееся определению нечто, делающее наших детей бунтарями, для нас самих действительно осталось в прошлом.
Я глубоко взволнована: только что закончила перечитывать некоторые из писем, которые писала Микеле, когда мы были помолвлены. Мне все еще не верится, что это я их писала. Я даже почерк не узнаю: высокий, заостренный, вычурный. Они поразили меня прежде всего потому, что не выглядят письмами той девушки, которой я всю жизнь себя считала. Но самое важное открытие не в этом, а в другом: я поняла, что Микеле совершенно не знает меня, раз оценивает мое тогдашнее поведение как свободное, бунтарское. Я гораздо свободнее сегодня, гораздо в большей степени бунтарка. Он продолжает обращаться к тому образу, который уже мне не соответствует. Все то, что произошло за эти годы, не тронуло этот образ: может, потому что мы никогда больше не разговаривали как в период помолвки, только о нас, о том, что творилось у нас на душе. Пойди я к нему и внезапно попытайся резюмировать те постепенные перемены, которые случились во мне, искренне описав себя такой, какой являюсь сегодня, он бы мне не поверил; подумал бы, что, как и все женщины, я выдумываю себя не такой, как есть. Он бы предпочел придерживаться той модели меня, которая уже утвердилась у него в голове, – в том числе чтобы уклониться от решения каких-либо проблем. Может быть, со мной происходит то же самое по отношению к нему и к моим детям. Я хочу понять. Если мы не открываемся нашим родным людям, рядом с которыми живем день за днем, в семье, кому же мы открываемся? Когда мы – в самом деле мы? Быть может, я такая только когда