Когда Клара ушла, он снова попрекнул меня за эти слова, и дети поддержали его. Потом они вышли, и мы остались одни. Я спросила его про сценарий, и он сказал, что написал его так же, как не раз покупал лотерейные билеты. «Нужно пытаться что-то сделать, – сказал он, – мы не должны мириться с мыслью, что так и останемся в этой нищете, в этом убожестве, до конца наших дней». Я спросила, о чем речь в сценарии, и он ответил уклончиво, сказав, что публике больше всего нравятся истории любви. На мгновение я почувствовала соблазн рассказать ему про тетрадь, но та настойчивость, с которой он подчеркивал экономическую сторону своего поступка, не давала мне это сделать, поскольку я не могла сослаться на такое же оправдание. Тем не менее я чувствовала радость, ему тоже было радостно, он обнимал меня рукой за плечи. «Стоило бы побольше общаться с людьми, – говорил он, – вот сегодня Клара очень кстати пришла». Мы решили, что если Микеле продаст сценарий, мы немного потратимся на дом, я призналась, что хотела бы поехать в Венецию. Он объявил, что если этот понравится, у него в голове уже есть еще один. «Тогда ты мог бы уйти из банка», – робко предложила я. Он признал, что был бы этому рад, ведь даже на новой должности в банке он был не так доволен, как надеялся. После ужина мы продолжили говорить обо всем этом до поздней ночи.
Директор ездил в Милан на два дня, он вернулся сегодня утром. Я пошла поговорить с ним о кое-каких процедурах, которые пришлось приостановить, потому что, не зная о его отъезде, я не спросила указаний. Он сказал, что думал, мы встретимся в конторе в субботу после обеда и тут-то он меня и предупредит. Я поспешила сказать, что и в самом деле подумывала прийти, но что затем решила воздержаться, боясь его потревожить: я даже добавила, что дошла до самой трамвайной остановки. «Как жаль!» – сказал он. Я хотела было заверить его, что обязательно пойду в следующую субботу, но затем решила, что лучше смолчать. И все же я весь день без конца думаю о том тоне, которым он произнес: «Как жаль!» Может, Микеле прав, что ревнует к нему. Может, он уже много лет приходит в контору каждую субботу в ожидании, что я тоже там буду.
Выйдя с работы, я пошла к матери, мне хотелось с ней поговорить. По дороге я вспоминала многочисленные жесты, множество небольших знаков внимания, которые оказывал мне директор все эти годы: цветы, которые он посылает мне на Рождество и в которых я никогда не видела того, что, возможно, должна была. Придя домой к матери, я заговорила о нем, о признательности, которую должна к нему испытывать. Сказала, что он не такой, как все, что он действительно выдающийся человек, и об этом красноречиво говорит карьера, которую он сделал. Я хотела бы, чтобы мать задала мне какой-нибудь вопрос и я бы продолжила говорить о нем; вместо этого она сказала: «Он мне не по душе. С того дня, как он принял тебя на работу, хотя ты ничего не умела делать, этот мужчина всегда внушал мне недоверие». Я обиженно ответила, что прекрасно делаю свою работу, что уже выполняю очень важные задачи, и даже если бы потеряла это место, многие другие фирмы с удовольствием наняли бы меня. Она покачала головой со словами: «Может, оно и так. Но странно, что эти важные задачи достаются именно тебе, а не другим сотрудникам: мужчинам, может, даже с высшим образованием». Ее голос звучал сурово, и прежде, чем я могла что-то ответить, она сменила тему.
Сегодня я пошла на работу около пяти. Повернула ключ в двери – тихонько, чтобы не потревожить директора, – и при этом с ощущением, что делаю приятный сюрприз. Но внутри было темно; в тишине звонил телефон. Я замерла в нерешительности на мгновение, глядя на стеклянную дверь в кабинет директора, сквозь которую не сочился свет, а затем подбежала к коммутатору. Я не умею обращаться с кнопками, штепселями; так что пока я поспешно пыталась принять вызов, звонок перестал дребезжать.
Мой кабинет был прибран и выглядел уютно. Вернувшись туда, вдыхая запах полировочного воска, древесины, кожи, я ощущала непередаваемое счастье. Я отложила перчатки, шляпу, неспешно, словно приехала в гостиницу отдохнуть подольше. Мне захотелось заказать кофе, потом я подумала, что будет любезнее подождать. Я села за письменный стол, открыла папку с корреспонденцией, но без директора как будто не могла ни за что взяться. На некоторых письмах я видела его почерк, пометки красным карандашом: «Да, хорошо» или «Нужно проверить», а еще чаще «Обсудим». Это были как будто приглашения к разговору, которые я в его отсутствие не могла принять. Поэтому я в нетерпении напрягала слух навстречу каждому звуку, каждому скрипу. Ничего. Тогда я встала и пошла в его кабинет. Я зажгла лампу на столе, поправила нож для бумаги, карандаш, ручку, которые, впрочем, и так лежали в точности на своих местах. Я смотрела на его пустое кресло и слышала, как его голос нежно произносит: «Обсудим».