Я хотела сказать ему: «А как же мы с тобой, Микеле?», спросить, только ли этого мы желали, когда шли к алтарю. А потом подумала, что я неблагодарная: Микеле посвятил всю свою жизнь мне, нашим детям. Я и сама поступила так же, это верно; но для меня это кажется более естественным. Больше того: хотя иногда я думаю, что сделала больше, чем должна была, ведь я работала и ухаживала за домом и детьми, бывает и так, что мне кажется – могла бы сделать еще больше, раз я не испытываю удовлетворения. Чувствую, что не доделала, и не могу понять, что именно. Может, мое беспокойство улетучилось бы, будь я уверена в Мирелле; у Микеле не такое сильное воображение, как у меня, вот он и не переживает за нее. Он сказал, что стоит выдать ей ключи от дома, как она хочет; мне нужно сходить в мастерскую заказать дубликат, но я все еще не могу решиться. Он не задается вопросом, почему вчера вечером Мирелла так поздно погасила свет; мне же этот свет не давал уснуть, и я все ходила по дому, борясь с собой, чтобы не взяться за эту черную тетрадь, которая наводит меня на черные мысли. Я воображала ту жизнь, которую мы вели бы без детей, спрашивала себя, будет ли у нас когда-нибудь возможность совершить-таки поездку в Венецию, которая, как мне кажется, должна решить все проблемы. Как бы там ни было, после поездки лучше нам не возвращаться в этот дом. Когда ближе к вечеру я иду к родителям, меня бросает в дрожь: они сидят вместе у булькающей мазутной печи и клюют носом, тишину нарушает лишь раскатистый бой часов с маятником. Я вхожу, и внутри все время холодно; они удивляются, говорят, что у дома толстые стены и окна выходят на солнечную сторону.
Сегодня у меня был приятный день; может быть, потому, что после обеда я ходила к парикмахеру. Когда я выхожу от него, мне кажется, будто я помолодела; я решаю, что буду ходить каждую неделю, а потом у меня вечно нет лишнего времени, а особенно денег. И все же думаю, что, бывай я у парикмахера раз в неделю, неделя казалась бы мне прекрасней.
Воздух на улице колется. Я чувствовала себя такой радостной и бодрой, что решила извлечь из своего энтузиазма побольше пользы и пойти в контору разобрать кое-какие залежавшиеся дела. Побоялась, что оставила дома ключи, но оказалось, что автоматически бросила их в сумочку. Однако теперь я знала, что директор моей конторы ходит на работу каждую субботу, и немного засомневалась; пошла было в сторону трамвайной остановки, но затем вернулась, передумав. Конечно, директор настолько ко мне привык, что мое присутствие не должно его побеспокоить. Но в ту субботу – может, потому что нас не связывали привычные рабочие обязательства и график – он показался мне в новом свете. На самом деле, я не знаю о нем ничего, не знаю, каков он дома или среди своих друзей, в какой-нибудь гостиной. Однажды я была у него дома, когда он заболел, но все равно хотел надиктовать какие-то письма. Помню, что, войдя в его комнату, я почувствовала, что передо мной незнакомец. Мне было неловко; среди складок пижамы я видела его более светлую шею там, где обычно ее закрывает воротник. Он и сам вел себя со мной так, словно я его навещаю; у него был необычный, почти церемонный голос – тот же, что в прошлую субботу в конторе.
Я сходила купить кое-что к обеду: хочу приготовить для Клары десерт. Делая покупки, я опасалась, что в магазин случайно войдет директор. Я не решалась обернуться, мне все казалось, что он у меня за спиной и вот-вот с улыбкой спросит, что это я покупаю. Выходя, я и вовсе была уверена, что встречу его, и устыдилась, что у меня в руках столько безвкусных пакетов.
Сейчас полночь, я вынуждена ждать возвращения Миреллы: когда она уходила, я хотела дать ей ключ от парадной, который заказала для нее; но так волновалась, что перепутала и отдала ей ключ от моей конторы.
Вчера приходила Клара. День начался плохо из-за Миреллы. Я услышала, как она говорит по телефону с Кантони: какой-то таинственный разговор, шепот, частые односложные ответы. Тем не менее я расслышала, что она снова и снова напоминала о некоем письме и упоминала Нью-Йорк. Уверена, она тоже решила уехать, как Риккардо. Когда разговор закончился, она выглядела серьезно, погрузилась в свои мысли, и я вежливо спросила, о каком письме она говорила по телефону и почему упоминала Нью-Йорк. Она не захотела отвечать. Тогда я потеряла терпение и напомнила, что, если она хочет уехать, ей придется ждать еще год, потому что она несовершеннолетняя. Она ответила только «Не волнуйся, не об этом речь», а в ответ на мои настоятельные просьбы отрезала: «Хватит, хватит, прошу тебя, мам». Я готовила десерт для Клары, всхлипывая.