На столе стояла моя старая сумочка, украшенная вензелем, подарок Микеле на какой-то мой день рождения. Он сел по ту сторону стола c удовлетворенным вздохом. Мы немного помолчали; нам было в радость остаться наедине. Он проводил пальцем по монограмме, словно рисуя ее, и в это время мы говорили ничего не значащие вещи. Я даже не в силах вспомнить, о чем шла беседа, помню только движение его руки: казалось, он словно звал меня. У меня от этого мурашки пошли по телу, мне казалось, что его рука на мне, на моей коже, и мне хотелось взмолиться: «Хватит, хватит». Он вполголоса произнес, словно читая написанное слово: «Валерия». Потом настала тишина, и я блаженствовала в отзвуках своего имени. «Что происходит, Валерия?» – спросил он, не глядя на меня, продолжая рассматривать тот инициал. Я ответила: «Не знаю», и опустила глаза. Он продолжал: «Будем откровенны? Я могу говорить?» Мне хотелось сказать «нет», снова взять пальто и уйти, но вместо этого я кивнула. «Я испугался», – признался он. Я снова подняла взгляд в изумлении, потому что всегда представляла его сильным мужчиной. «Это началось примерно два месяца назад, когда вы мне сказали, помните? – что экономическое положение вашей семьи как будто улучшается. Я спросил вас, почти шутя, не покинете ли вы меня. Вы же ответили серьезно, как будто уже размышляли о таком сценарии. Вы сказали, я хорошо помню: „Пока нет“». Я сразу же принялась объяснять, что ответила так, сама того не желая, может, инстинктивно приняв в расчет, что без экономического обоснования не знала бы, как добиться от своих домашних согласия на такую мою личную деятельность; но что, напротив… Он прервал меня: «Да, да, понимаю. Да я и сам не придал этому значения в тот момент. Все случилось потом: в ту субботу, когда мы оказались наедине здесь, в конторе, волей случая. Внезапно, пока мы работали вместе и я испытывал неведомое чувство нежности, ваши слова вновь пришли мне на ум. С тех пор я начал опасаться, представляя себе, как прихожу сюда каждое утро и не вижу вас. Может, потому что остальные – видали, Марчеллини какова? – ходят сюда только затем, чтобы получить зарплату и уйти, они работают со мной так, как работали бы с кем угодно другим. Или, может, потому что вы знаете об этой конторе все и представляете, сколько упорства, сколько усилий… А может, и не поэтому, – добавил он, понижая голос. – В общем, я испугался, что снова окажусь один, как в то время, когда только начал свой трудовой путь; это было бы даже хуже, ведь сегодня у меня уже нет былого энтузиазма, нетерпеливого стремления к успеху, которое поддерживало меня тогда. Сегодня я уже ни во что не верю. Вот в чем дело: я понял, что здесь, без вас, я был бы один, как дома. Поначалу решил, что это минутная усталость, иной раз мне нравится жалеть себя… Однако с ходом дней я все лучше осознавал, какой была бы моя жизнь без вас, Валерия. Меня даже охватило неодолимое отторжение работы, даже отторжение самой жизни, какое-то ощущение тошноты. Понимаете?» Я пробормотала: «Да, понимаю, – и затем, через паузу: – для меня это было бы так же».
Едва я произнесла эти слова, он улыбнулся, взволнованно, растроганно; и я снова испытала то чувство доверия, которое приходит только когда он рядом. Мы продолжили разговор, и все, что он говорил, возвращало мне радость. Пока он смотрел на меня, я была молода, гораздо моложе, чем когда впервые вошла в контору: молода, как никогда не была, потому что у меня было то счастливое осознание, которого мне не хватало в двадцать лет. Мы так и сидели, один по ту сторону стола, другая – по эту: ведь именно так мы разговаривали много лет, и казалось невозможным установить между нами другой уровень доверия, нежели тот, который уже так глубоко укоренился в нас. Он протянул мне свою руку, я дала ему свою, стол объединял нас, а не разделял.
Потом я сказала, что уже поздно, а мне еще нужно в церковь освятить дары для причастия. Он не стал меня удерживать: мы оба чувствовали, что у нас впереди много времени, долгие часы, каждый день. Мы прибрали бумаги, закрыли ящики и погасили свет, словно однокашники.
«В какую церковь вы ходите?» – спросил он на пороге. А сам тем временем смотрел на меня, и я устыдилась старых коричневых туфель, которые ношу каждый день. «Здесь рядом, – сказала я, – в Сан-Карло». Он спросил, может ли проводить меня хоть сколько-нибудь.