Риккардо, к счастью, влюблен. Он как раз сегодня заявил, что войны не будет, и его уверенность покорила нас. Есть какая-та разница между тем, как они говорят о войне, и тем, как о ней говорили мы. Наши родители действительно верили, что война необходима, и видели в ней тяжкий долг, приносивший множество надежд. Я вспоминаю, как мой отец чистил свой револьвер, серьезно, аккуратно, словно родина только на это единственное оружие и рассчитывает. Мой отец человек мирный: воспоминание о том, как он это делал, все еще трогает меня. С тех самых пор мы слышали, что война необходима, если каждый хочет обеспечить благосостояние своим детям. Тогда детьми были мы, а теперь – Риккардо и Мирелла, и через пару лет это могут быть их дети. Мир движется вперед все с теми же словами на устах, и ничего не изменилось: вот только улетучилась наша способность верить, что война что-нибудь улучшит. Мирелла молчала и наблюдала за нами полным решимости взглядом, который у нее с детства и который мне не по душе. Она слушала, как брат весело заявляет, что войны не будет, что он поедет в Буэнос-Айрес, а потом вернется, чтобы жениться. Даже цитировал весьма обнадеживающую статью, которую где-то прочел. Мирелла спросила: «В какой газете?», а он ответил, что не помнит, в парикмахерской, мол, читал. Я вздохнула: «Хорошо бы». Мирелла заметила, что я полагаюсь на надежду, не рассуждая: «Ты убеждена, что пользы от войны не будет никакой, – сказала она, – и тем не менее не задаешься вопросом, не пытаешься понять, почему все время ведутся войны и умирают люди». Я сказала, что о таких вещах должны думать мужчины. Риккардо повернулся к сестре и сказал, что она, может быть, понимает все это лучше, чем он, или его отец, или человек, который написал ту статью, или даже люди во власти. «Что же ты нам не объяснишь, раз все знаешь?» – спросил он ее фальшиво-любезным тоном. «Да, знаю, – ответила она с детским упрямством, – прекрасно знаю: потому что слишком много людей, как и ты, уповают на суеверия в надежде избежать войны вместо того, чтобы попытаться понять». Риккардо рассмеялся, а я пыталась сменить тему: они оба – мои дети, и когда дерутся, внутри меня как будто тоже что-то бьется, два противоположных вида моей крови. Впрочем, Риккардо слишком часто набрасывается на Миреллу только потому, что она женщина. Он спросил, не ради ли такого понимания она каждый вечер посещает роскошные заведения или совершает автомобильные прогулки. Она жестко ответила, что да, и ради этого тоже, да и вообще, едва выйдя из этого дома, она стала испытывать желание понять что-то. Тогда Микеле стукнул кулаком по столу и крикнул: «Хватит, Мирелла, довольно! Иди к себе в комнату». Мирелла на секунду уставилась на отца в нерешительности, потом на брата, который, глядя в пустоту, медленно закуривал сигарету. Она хотела ответить – ее глаза набухли от слез, – но подавила свою привычную ярость и вышла.
Мы застыли в холодном молчании. Потом Микеле тоже закурил сигарету и попросил меня: «Слушай, мам: иди-ка скажи ей, чтобы это был последний раз, я подобного не позволю». «Чего именно?» – спросила я. Микеле мгновение поколебался, столкнувшись с моим четким вопросом: «Что я не позволю таких манер…» «Она не сказала ничего страшного…» – робко возразила я. «Хватит! – сурово повторил он. – Не позволю таких революционных замашек и того снисходительного тона, которым она со мной говорит. Напомни ей, что я ее отец и мне пятьдесят лет».
Мирелла сидела на тахте в своей комнате. Когда я вошла, она даже голову от рук не оторвала. Я села на стул в углу и так и сидела, глядя на нее. На тахте уже лежала ее разложенная ночнушка, белая детская ночнушка. Я никогда не понимала Миреллу, а вот Риккардо понимаю всегда. Иногда думаю, что, не будь она моей дочерью, мне было бы сложно ее любить. Она не довольствуется тем, чтобы отбросить заботы и жить, быть любимой, как я в ее возрасте. Может, это связано с тем, что учебная программа для девочек тогда была совсем другая. Я бы в жизни не подумала стать юристом: изучала литературу, музыку, историю искусства. Меня знакомили только с тем, что в жизни есть прекрасного и услаждающего. Мирелла изучает судебную медицину. Она знает все. Книги были для меня слабостью, которую мне пришлось постепенно, с годами, превозмочь; ей же они придают ту безжалостную силу, которая разделяет нас.