Моя мать в праздничные дни старается быть пунктуальной, как особо важная гостья. Я знаю, что при таких оказиях она тратит много времени на туалет: выбор шляпы или перчаток производится с исключительной тщательностью. В молодости она была очень элегантна, и вечно попрекает сегодняшних женщин за спортивный и непринужденный стиль в одежде. Она даже не заходит на кухню; делает вид, что не замечает моих хлопот, словно желая обойти вниманием тот факт, что у дочери нет служанки. Вчера она сидела в столовой с моим отцом и Риккардо, беседовала: время от времени, как бы между прочим, открывала маленькие золотые часы, свисавшие у нее из-под лацкана черного платья-жакета, подчеркивая этим жестом не слишком уважительное опоздание Микеле. Когда прозвонил дверной звонок, она сказала: «Наконец-то», но то был посыльный с большой корзиной роз. Я сразу догадалась, от кого она, даже осознала, что ждала ее все это время и что в этом ожидании с новым воодушевлением готовила обед. Я открыла записку, и прямо не знаю, как никто не заметил, что у меня дрожали руки. Я сказала: «А, это господин директор», – и затем сразу же добавила, что он сделал то же самое на Рождество, а на Пасху в прошлом году прислал мне шоколадное яйцо. Мне показалось, что в комнате повисла тишина, и я страшно нервничала, чуть не уронила на пол корзину, когда Риккардо взял ее у меня из рук, сказав, что Марина очень оценила бы ее. Он распоряжался ей, словно она ему принадлежала, ставя то на один предмет мебели, то на другой, чтобы выбрать наилучшее расположение, затем триумфально установил на серванте. Наконец пришел запыхавшийся Микеле. Моя мать снова посмотрела на часы и немедленно поднялась с дивана, чтобы сесть за стол.
Микеле не извинился перед ней за опоздание, как, по правде говоря, ему следовало бы сделать; здороваясь со всеми, он увидел корзину и спросил: «А это?», показывая на нее, как на незнакомого ему человека. Потом, насупившись, повернулся к Мирелле. Тогда, в тишине, я сказала: «Нет, это мне… Директор, как обычно». Он возразил, что у директора, должно быть, много денег, раз он их бросает на ветер. «На ветер? – отозвалась я, изображая шутливую обиду. – Ты невежлив, Микеле!» «Цветы жутко дорогие в эти праздничные дни, – пояснил он. – Кстати: представляешь, мне пришлось саморучно отнести цветы Кларе домой, потому что у флориста не было ни единого свободного посыльного. Я на секунду ее застал, она передает тебе сердечные поздравления и просит позвонить ей». «Невозможно купить цветы, такие дни, – твердил он, выставляя напоказ свое неудовольствие, – розы: триста-четыреста лир за штуку». «Эти… – добавил он, указывая на корзину, – …те, что по четыреста. Сколько их?» Он пересчитал и затем сказал: «Двадцать четыре… четыре на четыре – шестнадцать: девять тысяч шестьсот лир». Все уважительно обернулись на корзину, кроме моей матери, продолжавшей пить свою чашку бульона. Риккардо заметил, смеясь, что лучше бы господин директор отправил их нам наличными. Я тоже шутила, но что-то сжимало мне живот, невыносимая тревога. Я весело накладывала всем щедрые порции, а сама почти ничего не брала. И извинялась, говоря, что так всегда бывает: тому, кто готовил, есть не хочется.