Как только мы вышли на лестницу ждать лифт, я начала ощущать неловкость. Не могу определить то, что я чувствовала, внутри себя я была свободна, но снаружи была как будто связана. Это продолжилось и когда мы оказались на улице. Я очень давно не ходила по улице рядом с мужчиной; с Микеле мы уже редко куда-либо выбираемся. Улицы были заполнены людьми, неохотно переходившими от одной церкви к другой. Мне казалось, что их одежда будто разносит по воздуху запах нагроможденных цветов, свечей, запах ладана и мирры в моих воспоминаниях воспитанницы пансиона. Многие женщины были одеты в черное и с охотой болтали друг с другом, вполголоса, как на похоронах. Мы обошли стороной Виа дей Кондотти: я пыталась отыскать способ шагать с ним в ногу, но с очень высоким человеком трудно идти рядом, разговаривать было тяжело. Виа делла Кроче была шумной и оживленной, как деревенский праздник. Мы с трудом пробирались вперед среди толпы: когда проезжала машина, все прижимались к стене, кое-кто возмущался, я смеялась и чувствовала, что мне очень жарко. Мне казалось, что мы вместе, в путешествии, в каком-нибудь южном городе, веселом и нищем. Я смеялась, но моя неловкость и не думала рассеиваться. До сегодняшнего дня из общего у нас только и было, что холодные предметы в конторе, бумаги, печатные машинки, телефоны, словно мы прожили много лет вместе в мире, чуждом всему человеческому. И по сравнению со всем этим, полные овощей тележки, витрины продуктовых магазинов, сверкающие огни, голоса – все казалось мне бесстыдным. Может быть, и он испытывал то же самое ощущение, потому что он внезапно взял меня за руку, не задумываясь о том, что это неосторожно. Он не привык ходить по улицам пешком. Люди смущали его: давая пройти другим, он подавался в сторону сильнее, чем требовалось. Я смотрела на него умиленно, улыбаясь, и вела его по своим улицам-подругам, с которыми давным-давно вместе. «До завтра», – сказал он мне, когда мы наконец дошли до ступенек церкви, словно до острова, на котором спаслись. Он снял шляпу, быстрым взглядом обводя улицу вокруг нас: «Хорошего вечера, Валерия», – прошептал он. Поцеловал мне руку. Я не узнавала его в этих словах, в этом жесте; но была счастлива.
Мне кажется, Пасха развеяла ту тревогу, те сомнения, которые часто мучают меня. Утром в Страстную субботу, когда я услышала, как внезапно зазвонили разом все колокола, мне показалось, что во мне тоже наконец-то развязались какие-то узы и я свободна. Я активнее, чем обычно, взялась за домашние дела, чтобы приготовить приятный день Микеле и детям; Риккардо сказал, что никогда прежде так здорово не отмечал Пасху, как в этот раз – может, потому что Марина обедала с нами. Накануне вечером я так припозднилась за подготовкой, что у меня даже не осталось времени что-нибудь записать. Я купила три шоколадных яйца, приняв в расчет, что теперь каждый год нужно будет делать подарки не только детям, но и Марине; потом покрасила яйца в яркие цвета, как мы делали в пансионе, и расставила по всему столу, вокруг пиццы, белые маттиолы, источавшие сахарный аромат и придававшие всему ансамблю добродушно-деревенский вид. Когда священник пришел благословить дом, я даже прочла в его глазах выражение похвалы.
Мы впервые не пошли на утреннюю пасхальную службу все вместе. Риккардо спросил, не расстроюсь ли я, если он отправится на мессу с Мариной. Микеле посоветовался со мной насчет того, не стоит ли послать букет цветов Кларе, ведь она была с нами так любезна в последнее время, и я с воодушевлением согласилась: поэтому он поспешил в центр, заверив, что присоединится к нам с Миреллой в церкви, но в итоге не успел. Мирелла захотела пойти на службу в одиннадцать, чтобы освободиться за полчаса до того, как вернется домой помогать мне с приготовлением обеда. Мы шли к церкви вместе, и я гордилась, что иду с дочерью. У Миреллы красивая походка, она двигается проворно, с ничуть не томным изяществом; в ней нет ни капли расслабленности, свойственной девушкам ее возраста. Ее походка – это уже шаг уверенной в себе женщины. В церкви я наблюдала за ней, коленопреклоненной рядом со мной: осеняя себя крестным знамением, молясь, она все еще делает те движения, которым я научила ее в детстве, но ее мысли уже не мои. На ней была шляпа из небеленой соломы, купленная на ее первые заработки, сумочка, которую подарил ей Кантони, а на шее – дорогой шарф, полагаю, того же происхождения. Пока она молилась о чем-то своем, я молилась за нее, за то, чтобы она всегда оставалась хорошей дочерью. Звучание органа трогало меня. Я задумалась, была ли я хорошей дочерью, а затем – хорошая ли я мать и хорошая ли жена; но, коротко посовещавшись со своей совестью, я пришла к неизбежному выводу, что на все эти вопросы могла бы ответить «да» и «нет» одинаково искренне и, думаю, одинаково обоснованно. Так что я перестала их себе задавать и попросила Бога помочь Мирелле и мне тоже, потому что все мы в этом очень нуждаемся.