— Кот работает с «Шедди». Не так давно у «Шедди» отмутили часть партии товара. Наглым и бесстыдным образом. А «Щенки» предложили Коту сделку. Поэтому «Шедди» и приехали прямо к ним на базу и сейчас выебут всех прямо в здании. Такие дела.
— И поэтому мы вписались в непонятное? Нас чуть не
Приведенный пример менее показателен с точки зрения иллюстрации значения, поскольку это форма с отрицанием в модальности возможности. Но этого тем не менее достаточно, чтобы сделать вывод о существовании младшей нормы, в которой глагол
Достоверно установить, по какой матерной норме — старшей или младшей — живет речевое бессознательное Капитана, не представилось возможным. Эталонный корпус мата-перемата обвиняемого предоставлен не был. Полное оправдание по лингвистическим основаниям не случилось, а было бы красиво… Впрочем, истина дороже.
P. S. На судебном следствии государственное обвинение представило экспертизу доктора педагогических наук. Реальные обсценные формы в репликах обвиняемого были заменены на эвфемизмы «нецензурное слово 1», «нецензурное слово 2». В экспертизе делались выводы по репликам, которые обвиняемый не произносил. Например, анализировалась реплика «Я его убрал», которая представляла собой результат интерпретации (понимания) слов Капитана свидетелем («То, что мне сказал Капитан, в протоколе моего допроса отражено в мягкой форме. На самом деле он произнес фразу с нецензурным выражением “я его убрал…”»). В судебной лингвистической экспертизе такая подмена недопустима, поскольку аналогична по последствиям искажению, а то и подмене доказательств.
Эксперт ссылался на «Краткий словарь криминального сленга», размещенный в Рунете, в котором исследуемые слова отсутствовали. У обсценных глаголов эксперт выделял значения, которых у них нет. Ну и так далее и тому подобное. Испанский стыд, одним словом.
Реальная речь всегда представляет проблему для лингвистической экспертизы, поскольку до самого последнего времени лингвистическая теория строилась на специально сконструированных идеальных примерах, рожденных в пробирке языковой способности ученых-лингвистов. В последние пару десятилетий ситуация меняется, и речь как продукт речевой деятельности признается основным источником знаний о структуре и функционировании языка, — отсюда бурное развитие корпусной лингвистики. Однако во многих случаях русистика и, шире, теоретическая лингвистика не в состоянии предоставить серьезный инструментарий анализа, или, по крайней мере, его приходится по крупицам собирать в научной литературе.
Эксперт-лингвист должен обладать серьезными исследовательскими навыками, чтобы понимать, что является объектом исследования, какой категориальный аппарат можно и нужно использовать, какие ограничения на применение выбранного метода существуют и так далее. Когда объектом исследования оказывается обсценный дискурс, ситуация усугубляется табуированием этой области бытования русского языка. Пренебрежение матом-перематом оборачивается неспособностью лингвистической теории и практики помочь обществу в отправлении правосудия (ч. 5 ст. 32 Конституции РФ). Это не самое печальное, но чувствительное следствие игнорирования речевой реальности.
Концептуальный анализ обычно понимают как попытки найти истинную сущность, стоящую за значением слов и будто бы раскрывающую суть вещей. Истоки этого подхода лежат в рационалистической философии XVII века, его придерживались такие представители европейской философской мысли, как Рене Декарт и Джон Локк. Позднее, в середине XX века, на основе рационализма и других направлений логики и философии возникли позитивизм и неопозитивизм. Особенность этих направлений мышления состояла во внимании к естественному языку как основе познания и непременному условию понимания между людьми. Изначально эвристические принципы концептуального анализа использовались философами и применялись к довольно узкой области философских категорий истины и лжи, веры и неверия, рационального и иррационального и некоторых других[104].
