К сожалению, она не одинока. Слышу, как в Сент-Джонсе обо мне шепчутся. Можно было бы все исправить. Я не ведьма, идиоты, и не призрак, если уж на то пошло. Только потому, что у меня темные волосы и жуткого бледно-зеленого цвета глаза… только потому, что я тихая и застенчивая… только потому, что я держусь особняком… люди придумывают ужасные вещи. Мать настаивала, чтобы я все исправила. Разобралась с ними и избавила себя от этих мучений: «Сражайся изо всех сил, малыш». Она была такой вспыльчивой. Никогда и никому не позволяла переступать через себя. Это постоянная борьба: вспоминать и представлять, чего бы она хотела от меня, и в то же время придерживаться реальных советов бабушки, женщины, от которой сейчас полностью завишу.
Важно сохранять спокойствие. Правила приличия превыше всего. Девушки должны быть вежливыми и скромными, робкими и тихими. Говорить только тогда, когда к ним обращаются. Другими словами, стукните себя камнем по голове и представьте, что вы живете в 1800-х годах. Движение за избирательные права женщин? Да его никогда не было!
Смотрю на Лавинию, жалея, что недостаточно смелая, чтобы окликнуть ее: «Что? Что здесь такого интересного?»
Блайт вздыхает, заметив наше небольшое противостояние.
— Лавиния, не беспокойся. Ты только поощришь ее.
Поощрит к чему? Постоять за себя? Вряд ли.
Время от времени мне в голову приходят бунтарские мысли, подумываю, а не послать ли их всех на хрен. Я могу тайком улизнуть в лес, чтобы поглазеть на Эммета Мерсье, но в конце концов все равно остаюсь Элейн Дэвенпорт, хорошей девочкой, соблюдающей правила, круглой отличницей. Ах да, еще и в депрессии.
На самом деле не уверена, есть ли у меня клиническая депрессия. Для этого требуется поставить диагноз, а я не получу его в ближайшее время, потому что не собираюсь посещать психолога. Конечно, в начале этого года я трагически потеряла обоих родителей, и, конечно, в последнее время в моей голове царит мрачная картина, но бабушка считает, что мне нужно держать себя в руках. Что бы это ни значило.
Странно только, что мне не так уж и грустно. Я просто… измотана. Измотана, что придется иметь дело с такими девочками, как Блайт. Измотана необходимостью соответствовать ожиданиям бабушки. Измотана рутиной Сент-Джонса в целом. Я худее, чем должна быть, потому что предпочитаю держаться подальше от столовой во время еды, чтобы избежать пристальных взглядов. В последний раз, когда ездила в город, купила рисоварку и время от времени пользуюсь ею, особенно когда сильно голодна. Чтобы еще больше избегать всех, занимаюсь в редко используемом уголке библиотеки. Ну и что с того, что там плохое освещение и несколько паучьих семей борются со мной за территорию? Я справляюсь.
Но настоящий секрет, постыдная правда о том, что помогало держаться на плаву в этом году, заключается в том, что я использую Эммета Мерсье так же, как некоторые люди используют алкоголь и наркотики. Я создала его в своей голове. То, как вы можете рассчитывать на любимое блюдо, любимую книгу… Эммет — моя мечта.
Эммет
Признаю, что на футбольном поле играю нечестно, но, очевидно, игрок обороны тоже. Всю игру он вел себя как придурок, симулировал травмы, кричал, чтобы судья назначил фол, наносил удары, когда думал, что его никто не видит.
Он чуть не сбил меня с ног, когда я бежал к центру поля, и я выругался, но вырвался. Когда он снова догнал меня, то толкнул, играя грязно. В этом нет смысла. На часах осталось всего несколько секунд, и они забили два гола. Тем не менее я не из тех, кто отступает перед вызовом. Некоторым из этих ребят футбол нужен, чтобы сохранить спортивную стипендию. Мне — нет. Я наслаждаюсь этим видом спорта. Мне нравится бегать до тех пор, пока пот не начнет заливать глаза. Люблю ощущать боль от с трудом добытой победы. Поэтому, когда он толкает меня, опускаюсь ниже и бью локтем в живот с такой силой, что он падает от боли, но ненадолго. Он вскакивает и замахивается, и до того, как рефери успевает схватить его, наносит сильный удар мне в челюсть. Моим товарищам по команде не нужно оттаскивать меня назад. Я знаю, когда нужно остановиться. Улыбаюсь, как придурок, когда его оттаскивают, и добавляю прощальную реплику на французском, потому что просто не могу удержаться.
— Мудак.
Французский — мой родной язык, поэтому оскорбление так приятно слетает с языка. Никто, кроме Александра, не понимает. Он смеется рядом.
— Мог бы сказать и похуже.
Пожимаю плечами, уже направляясь к боковой линии, где ждет тренер, кипя от злости.
— Конечно, придурок.
Смеюсь, несмотря на боль в челюсти.
— Ты настоящий идиот, знаешь это? Мы могли вырвать победу в конце.
Бросаю на него косой взгляд.
— Мы? Ты отыграл три минуты за всю игру.
Он выглядит оскорбленным.
— Я первокурсник.
— Я играл на первом курсе.
Глаза Александра сужаются.
— Ты настоящий мерзавец.
Улыбаюсь, как раз в тот момент, когда наш тренер рычит:
— Эммет, тащи сюда свою задницу!