— Не драматизируй. Ты ведешь себя так, будто я подвергаю тебя настоящим испытаниям. Я был там, в Италии, помнишь? И видел девушку. Она красива, приятна в общении, и это больше, чем можно желать в качестве жены. Утонченная, умная, по крайней мере, так я слышал, и она из хорошей семьи. Она — именно то, что я хотел для тебя.
— И как я должен трахать ее?
Он останавливается.
— Что?
— Похоже, ты приложил руку ко всему остальному, так что расскажи мне.
— Попридержи язык. Я жду благодарности за то, что тебе дал.
— Я не буду этого делать.
— Ты сделаешь, — говорит он, брызгая ядом слов.
Затем зазвонил телефон отца, и Уилсон прочищает горло, прежде чем выполнить неприятную задачу — напомнить нам, что архитекторы скоро прибудут. Вот так, снова все как обычно. Уверен, отец ошибочно полагает, что я капитулирую перед его требованиями. Но это не так.
На следующее утро просыпаюсь от бури в прессе, отец выполняет обещание рассказать о помолвке. Сначала в лондонских «Таймс» и «Фигаро», затем в «Нью-Йорк таймс». После этого ее уже не остановить. Все крупные издания наперебой сообщают об этой новости.
Это ящик Пандоры.
Позже утром команда отца опубликовала поздравительное заявление с подтверждением.
Фэй Дэвенпорт последовала его примеру.
Что касается того, как мне выбраться из этой передряги, то нет такого варианта, который я бы не рассмотрел. Если я попытаюсь использовать блог или независимую медиакомпанию, чтобы рассказать свою версию истории и опровергну заявление, это будет выглядеть так, будто в GHV произошел переворот. Совету директоров это не понравится, а акционеры воспримут, как акт бунта. В результате цены на акции резко упадут. Я не хочу идти по этому пути. Публичные споры только дискредитируют единство внутри компании и ослабляют позиции на мировом рынке.
Это личное дело каждого, и мы разберемся с ним соответствующим образом.
К обеду цветы, подарки и поздравления хлынули потоком. В моем номере в отеле Mandarin Oriental пахнет, как в цветочном магазине. Уже тошнит от этого приторного аромата.
— Забирайте все, — говорю я посыльному, которого вызвал. — Если хотите что-нибудь, это ваше. Остальное передайте в Бостонскую детскую больницу.
— Сию минуту, сэр.
Не сомневаюсь, что Лейни получает те же подарки и пожелания, что и я, только представляю, как ее бабушка читает вслух каждую записку с выражением величайшего удовлетворения на лице.
Желудок скручивается при мысли о Лейни. Мы не виделись и не разговаривали со времен Италии, никто из нас и не пытался связаться с другим. Чем больше времени у меня было, чтобы обдумать ситуацию со всех сторон, тем сильнее становился мой гнев на нее.
Трудно вытащить ее из эпицентра неразберихи. Возможно, она и не была инициатором помолвки (хотя даже в этом я не могу быть уверен), но, по крайней мере, она в ней участвует, и я не могу закрыть на это глаза.
Она, как никто другой, должна понимать, каково это — быть в подчинении. Я ясно дал понять, что не женюсь, несмотря на требования отца. Лейни знает, как долго я боролся за то, чтобы проложить свой собственный путь в жизни. Она могла бы высказаться и встать на мою защиту. Если бы она не желала помолвки, отец не стал бы ее принуждать. У нее была возможность покончить со всем прямо там.
Вместо этого, спустя две недели после отъезда из Италии, мы обручены в глазах всего мира, и сегодня вечером я должен буду встретиться с ней на благотворительном вечере выпускников Сент-Джонса в Нью-Йорке. Сомневаюсь, что это будет красиво.
Лейни
Я чувствую себя загнанной, придавленной ожиданиями бабушки. Обсуждение в библиотеке в Италии произошло так быстро. Эммет и Лейни поженятся. Решение всех проблем пришло так внезапно, как будто бабушка и Фредерик заранее все спланировали. Неважно, что Эммет и Лейни не договорились. Эта деталь не имеет для них никакого значения.
Тысячу раз я прокручивала в голове ту ночь. Фантазировала, что поступила по-другому. Я решила, что все исправлю, как только вернусь в Бостон. Вернувшись, я помогла Маргарет распаковать вещи и показала ей все маленькие сувениры, которые купила для нее: оливковое масло, пасту и слоеное печенье, которые мы сразу же вскрыли. После этого я приняла горячий душ и, завернувшись в халат, попыталась набраться храбрости, чтобы пойти поговорить с бабушкой.
Настоящий разговор, а не пустая болтовня, в которую мы обычно играли. Понравился ли мне сыр, который подавали в самолете? Все ли на вилле так, как я себе представляла? Куда мы поедем за границу в следующий раз?
Я высушила волосы полотенцем, затем вытерла запотевшее зеркало, и отражение заставило меня застыть на месте. Мужество, которое я набиралась, улетучилось, как дым. У женщины, смотревшей из зеркала, были покрасневшие глаза, всклокоченные волосы и трусливая поза.
Во время полета я, возможно, подумала о том, чтобы пойти на крайность, не подчиниться требованиям бабушки и уйти от всего, что я когда-либо знала. Но ради чего? Свободы?
Что животное, рожденное в неволе, знает о свободе?