Несколько долгих секунд сердцебиение такое громкое, что я ничего не слышу. Подбородок дрожит. Затем я сосредотачиваюсь на нем: тяжелый звон бутылки виски, когда он ставит ее на паркетный пол, шорох одежды, когда встает, зловещее постукивание подошв, когда он медленно начинает искать меня.
— Покажись… покажись… où que tu sois (с французского — где бы ты ни была).
Не понимаю по-французски, но узнаю мелодичную интонацию его насмешки.
Хотя мне хочется замереть, у меня нет другого выбора, кроме как набраться храбрости и заглянуть между книгами, чтобы увидеть, что он делает. Я наблюдаю, как он подходит к концу прохода и смотрит в обе стороны, прежде чем повернуть направо, прочь от меня.
Сжимаю челюсти, чтобы не дрожать.
— Нет причин бояться, — говорит он мне, и его слова звучат мягко, как масло.
Тогда почему я чувствую, что вот-вот расплачусь?
— Ты думаешь, я какой-то монстр?
Он продолжает идти, совсем не торопясь. Доходит до конца прохода, наклоняется, чтобы заглянуть в него, а затем, ничего не обнаружив, идет дальше. Ищет лениво, знает, есть не так уж много мест, где спрятаться.
Если я останусь на месте, то стану легкой добычей. Эммет повернет назад, пройдет этим путем и найдет меня.
Не обращая внимания на бешено колотящееся сердце, делаю шаг вслед за ним, используя звук его шагов, чтобы замаскировать свои собственные. Моя цель — добраться до заднего выхода из библиотеки, который ведет в темный, безопасный коридор.
Я почти преодолела первое препятствие, крадучись добралась до конца прохода, когда он внезапно останавливается и поворачивает назад, ко мне.
Я замираю.
— Знаешь, может быть, это я должен бояться, оставшись наедине с Лейни Дэвенпорт в библиотеке. Если верить слухам, я могу не выбраться отсюда живым.
Смущение охватывает меня, но ненадолго. За ним следует гнев, накопившийся за этот дерьмовый день. Сначала бабушка, потом Блайт, теперь он.
— Ты же знаешь, что не помогаешь себе, когда поступаешь подобным образом, прячешься в тени и делаешь вид, будто ты немая.
— Это не так, — импульсивно огрызаюсь я.
Эммет поворачивает голову в мою сторону, взгляд встречается с моим сквозь книжные полки, и губы растягиваются в дьявольской улыбке.
— А… вот ты где. Рetite souris (с французского — маленькая мышка).
Настороженно наблюдаю за его приближением, гадая, каков же его план, беспокоясь, вдруг поймет, что мы играем разные роли: льва и ягненка.
Руки сжимаются в кулаки, когда он подходит и останавливается в проходе передо мной. Сердце ухает где-то в животе, когда книги, разделяющие нас, одна за другой отодвигаются и небрежно бросаются на пол, пока его грудь, облаченная в костюм, не становится полностью видна сквозь щель.
Затем медленно… он наклоняется, так что мы оказываемся лицом к лицу.
Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга поверх пустой полки.
Никогда раньше не видела его так близко. Он скрывается в тени, но с тем же успехом мог быть отлит из бронзы — красивый мальчик с острыми скулами, резкими углами и недобрым взглядом. В его тело вселился бы дьявол, если бы захотел ходить по земле.
Интересно, что бы он сказал, узнай, что я храню его фотографию под подушкой, страницу, вырванную из ежегодника школы Сент-Джонс. С тех пор как был сделан портрет, он еще вырос, с каждым днем становясь все выше.
Эммет наклоняет голову, изучая меня.
— Значит, у тебя все-таки есть голос.
Прищуриваюсь, но мое раздражение только забавляет его.
— Почему ты здесь? — спрашивает он теперь уже мягче.
— Это не из-за тебя, если ты так думаешь.
У него появляются ямочки на щеках. Думает, что я лгу.
— Ты регулярно пробираешься в библиотеку?
Я регулярно шныряю повсюду. В последнее время у меня проблемы со сном.
Смерть делает это с человеком.
«Чего ты боишься?» — спрашиваю я себя иногда.
Не знаю, как ответить. Глупо признаваться, что боюсь закрыть глаза, что в ночь, когда умерла мама, меня разбудила от глубокого сна горничная бабушки, стоявшая у моей двери и прикрывавшая рот рукой.
Я до сих пор слышу ее надрывные рыдания.
— Лейни, бедняжка. Бедная душа. Не могу этого вынести.
Когда я засыпала, мама была жива. Когда проснулась, ее уже не было.
Рассуждая логически, понимаю, что сон не лишит меня жизни. Я проспала много ночей и, проснувшись, обнаруживала, что бабушка все еще жива и здорова. Знаю, что на мне нет проклятия. Только ночью, когда темно и тихо, и я остаюсь наедине со своими мыслями, мне иногда удается убедить себя в обратном.