Думаю, в этом есть смысл, поскольку некоторые из его татуировок похожи на тюремные. Я хочу спросить, за что его посадили, но в то же время боюсь слишком сильно залезть не в свое дело. Пусть я и сказала Рэнсому те слова, я уверена, что узнавать больше об этих парнях не стоит, это действительно опасно.
– Ого. – Я киваю, теребя выбившуюся нитку из одеяла на кровати. – Я этого не знала.
– Но ты, кажется, не сильно удивлена, – усмехается Рэнсом. – Думаю, в этом есть смысл. Мэлис… он своеобразный.
– Можно и так сказать, – бормочу я, вспоминая каждый раз, когда он размахивал пистолетом у меня перед носом. – Как долго он там пробыл?
– Несколько лет. Предполагалось, что срок будет больше, но потом… что ж, он выбрался.
То, как туманно он заканчивает это заявление, убеждает меня в том, что все было не так просто, как он говорит. Они каким-то образом освободили его? Или он вышел раньше за хорошее поведение? Почему-то мне трудно представить такое.
– А что насчет тебя? – спрашивает Рэнсом, меняя тему, прежде чем я успеваю решить, стоит ли спрашивать еще что-нибудь о Мэлисе. – У нас своя мастерская. Что же ты собираешься делать со своим престижным дипломом, когда его получишь?
– Пока не уверена, – признаюсь я. – Я учусь на втором курсе и еще не выбрала специальность. Но мне нужно это сделать как можно скорее.
По правде говоря, я понятия не имею, какую специальность выбрать. Я знаю, каковы мои конечные цели, знаю, чего хочу добиться в жизни, но пока не до конца уверена, как этого достичь или какая специальность лучше. К тому же в моем окружении не так уж много авторитетных фигур, чтобы можно было спросить совета. Как только я думаю о том, чтобы спросить маму, какой карьерный путь мне выбрать, я хочу смеяться. Или плакать.
Рэнсом просовывает пирсинг на языке между зубами.
– Уверен, ты выберешь что-нибудь классное. Ты всегда жила в Детройте?
– Я думала, вы, ребята, навели обо мне справки. Разве вы не знаете абсолютно все о моем прошлом? – морщусь я. – И о настоящем.
Он качает головой.
– Нет. Мы не все о тебе знаем. Ну, Вик, наверное, знает, но не я. – Он улыбается. – Мне нравится узнавать людей по старинке.
Когда он это произносит, в его голосе звучит что-то занятное, какая-то теплота, которая заставляет меня почувствовать, что он видит во мне не просто пешку в этой сложной игре, но и человека.
Человека, которого он хочет узнать.
Кого-то стоящего.
Алкоголь обжигает вены, и я, кажется, не могу оторвать взгляда от его великолепного лица. Рэнсом больше не задает мне вопросов, и я почти хочу, чтобы он продолжил, поскольку молчание между нами кажется слишком затянутым. Наконец, он забирает у меня бутылку и ставит ее обратно на тумбочку.
– Тебе нужно немного поспать, – говорит он. – У тебя была долгая ночь.
– Да, точно.
Откинув одеяло, я забираюсь в постель, чувствуя себя неловко, когда он ложится рядом со мной. Я так нервничаю, что все мои мышцы напряжены, тело слишком остро ощущает его присутствие. От тепла его тела рядом с моим по коже пробегают мурашки, и я понимаю, что практически затаила дыхание.
Я смотрю в стену, свернувшись калачиком на боку, не уверенная, что когда-нибудь засну в таком состоянии. Но усталость все же наваливается на меня, каждый час этого марафонского дня затягивает меня в страну снов, и в конце концов мои веки закрываются и остаются в таком положении.
