Сулейн-паша правил Маладжикой вот уже сорок лет. У него было три признанных сына: старший, Руваль, объявленный наследником, средний - Каджа, и младший - Тагир. В большинстве княжеских родов Фарии не допускали, чтобы до совершеннолетия доживало больше одного претендента на престол. Дабы не сеять распри и не ввергать в искушение простой народ, младших братьев наследника тихо убирали ещё в детстве, и их невинные души отправлялись прямиком в объятия Аваррат. Но Маладжика отличалась от других княжеств. Несколько веков назад жена правящего паши подарила ему близнецов, двух мальчиков, похожих, как две капли воды. Их звали Заиб и Зураб. Отец обожал обоих и не сумел выбрать между ними, а сами мальчики росли в такой крепкой дружбе, что, реши кто убить одного из них, другой немедля покончил бы с собой - отомстив предварительно убийцам своего брата. Когда пришёл срок, оба, Зураб и Заиб, разделили между собой престол. Они правили вдвоём, и даже гарем у них был общий, один на двоих, и дети, рождавшиеся у наложниц, считались детьми сразу обоих. Жрецы Аваррат роптали, грозили Маладжике страшным проклятием за такое попрание традиций и заповедей великой богини - и тогда паши-близнецы решили, что проще им вовсе обойтись без Аваррат. Они казнили жрецов, сожгли храмы, а богами Маладжики объявили отныне себя и всех, кто придёт на их место. Их гигантские статуи, совершенно одинаковые, и теперь охраняли лестницу, ведущую из пустыни в чертог владыки. Алем невольно поёжился, когда караван в почтительном и слегка ошарашенном молчании проезжал между этими статуями, и подумал, что их нарочно сделали такими огромными, чтобы заставить простых смертных ощутить своё ничтожество. Впрочем, окажись рядом с этими статуями те, кого они изображали, они бы тоже показались ничтожными рядом с символом собственного раздутого честолюбия.
Поднимаясь по лестнице, Алем с удивлением понял, что она является, в сущности, улицей - единственной, бесконечно длинной улицей этого причудливого города. По бокам высились дома и лавки, бани и рынки - чем выше поднималась лестница, тем богаче и роскошнее они становились, и тем шире было вырубленное людьми пространство. Сам дворец стоял на огромном плато, грозно сверкающий в кровавых лучах заходящего солнца. Алем оглянулся вниз, на пустыню, и у него закружилась голова. Вроде бы они поднялись не так уж высоко, но воздух здесь ощущался прохладней, чем внизу, и весь мир казался крошечным кусочком земли, лежащим на ладони у великана
Сулейн-паша, чьи дозорные давно увидели приближающийся караван, лично вышел обнять и приветствовать своего сына. По тому, как сердечно они с Тагиром обнялись, Алем заключил, что Сулейн-паша и вправду любит его. Тагир принялся что-то говорить, Сулейн-паша кивал, глядя на сына блестящими глазами и обняв за плечи. Паша увлёк принца в замок, а перед ибхалами тотчас вырос невысокий, усатый и очень свирепый с виду человечек - как оказалось, здешний иншар, глава над всеми войсками княжества.
- Идите за мной, рабы, - с отвращением сказал он, и из этого приветствия можно было сполна заключить, насколько он не рад прибавлению в маладжикийском гарнизоне.
Причину этой неприязни Алем понял сполна лишь позже, но уже тогда догадался, что иншар Ниюб привык управлять своими воинами, словно безгласными преданными псами, и полсотни неведомых, диких, смертельно опасных ибхалов, о которых ходили легенды по всей Фарии, могли существенно нарушить течение его полной довольствия жизни.
Новых воинов определили в казарму, где оказалось неожиданно много места - её строили ещё в те времена, когда Маладжика владела мощной армией, от которой сейчас остались лишь жалкие крохи, чьей главной задачей было ездить по окрестным племенам собирать дань. Разрешили даже выбрать себе самому койку, благо было из чего выбирать. Алем облюбовал местечко недалеко от квадратного окна, вырубленного в скале; оттуда дуло, но он привык к суровым условиям жизни, а вид на закатное солнце, заливавшее пустыню кровью, завораживал его, пугая и восхищая одновременно. Он хотел, чтобы это солнце было последним, что он будет видеть вечерами, закрывая глаза.
- Эй ты! Раб! Это тебя звать Алемом?
Иншар Ниюб кусал усы, сверлил его злобным взглядом, с трудом сглатывая ругательства. И почему сглатывая? Что ему какой-то мальчишка-ибхал, не носящий даже на шлеме львиного хвоста?
- Не торопись устраиваться. Тебя определили на конюшню. Жить и спать будешь там.
- Кто определил? - не выдержал Алем.
- Ты ещё смеешь задавать вопросы?! Живо пошёл, пока мой кнут не спустил пару лоскутов кожи с твоей спины!
Алем сгрёб свои небогатые пожитки и пошёл к выходу. Ятаган бил его по ногам. Жаль. Ему почти начало нравиться здесь.
Впрочем, на конюшне тоже оказалось неплохо. Она располагалась в естественном ущелье, обтёсанном людьми, здесь не дуло, но и темнело раньше, чем наверху. Коморка Алема находилась за перегородкой, из-за которой фыркали и похрапывали кони. И он был здесь, похоже, один. Другие конюхи жили где-то в "городе", в собственных домах на ступенях гигантской лестницы.
