Тагир опустил взгляд, и Алем понял, что тот тоже это заметил. Он заставил себя не дрогнуть и не опустить головы. Наоборот, только выше вздёрнул подбородок, глядя на принца с открытым вызовом.
И Тагир ответил на вызов, ответил так, как только и мог ответить.
- Разве ты женщина, чтобы тебя ласкать? Ты ибхал, - грубо сказал он и, толкнув Алема в спину, навалился на него и овладел, быстро, резко и равнодушно, как делал всегда.
Только Алему отчего-то казалось, что в тот день принц получил от его безвольного придавленного тела чуть меньше радости, чем обычно.
Тагир-бей переменился. Не слишком, не настолько, чтобы это заметили окружающие - но Алем видел его каждый день, и он прикасался к Алему каждый день, и эти прикосновения говорили больше, чем слова. Он стал не так груб, слегка задумчив, медленнее пил, и дольше колыхались кольца дыма, которые Тагир выпускал из своих губ в потолок. Он стал иногда вздыхать - Алем никогда прежде не видел, чтоб принц вздыхал; и что-то чертил иногда гусиным пером на свитке в сиянии лунного света, ложащегося на Лежбище Аваррат. Он даже как-то забыл прогнать Алема после соития, и искренне удивился, обнаружив его наутро в постели рядом. Удивился, но не разгневался. Тагир-бей теперь реже гневался и время от времени мечтательно улыбался. В улыбке этой таилось едва заметное, почти невидимое томление, при виде которого Алему больше всего на свете хотелось повторить свой давнишний подвиг - схватить сиятельного принца за чуб и окунуть головой в холодный фонтан, чтоб опомнился наконец.
Он влюбился, сиятельный принц Тагир иб-Сулейн, третий сын правителя Маладжики. И Алем, к великому своему сожалению, знал, в кого.
Его вылазки в гарем стали теперь регулярными. Он дожидался смены караула, взбирался на дерево и в миг оказывался по ту сторону стены. Двигаясь со свойственной всем ибхалам, даже младшим, скоростью и ловкостью, он без труда водил за нос тучных евнухов, не оставлял следов, появлялся и исчезал, когда ему хотелось. Он мог бы. наверное, даже овладеть какой-нибудь из наложниц, если бы испытывал такую тягу. В высшей мере кощунственная мысль - но у Алема в последнее время заметно поубавилось богобоязненности. Он слишком хорошо успел узнать своего хозяина, а главное - сам хозяин первый совершил святотатство по отношению к славному имени ибхалов, взяв себе в наложники одного из них. Говоря по совести, Гийяз-бею давно следовало отсечь Алему голову, а его обесчещенное тело бросить псам. Потому проще было Алему больше не задумываться о чести ибхала и подумать о вещах, более насущных и куда сильней его занимавших.
И вот так, проникая в гарем невидимым гостем, подслушивая, подглядывая, складывая два и два, Алем понял, что Тагир-бей неожиданно стал выделять своим вниманием одну из наложниц. Всё бы ничего, на то наложницы и нужны - вот только к этой самой женщине частенько захаживал и Руваль-бей, старший брат принца и единственный престолонаследник Маладжики. И так случается, верно? Братьям случается любить одну и ту же женщину, и им остаётся лишь доверить выбор неверному женскому сердцу.
Подозрение зародилось в Алеме сразу, и подтверждение нашлось скоро. В один из вечеров он видел, как Тагир любовно разглаживает на столике драгоценное изумрудное ожерелье - а уже на следующий день в этом ожерелье щеголяла по гарему Субхи, вызывая завистливые вздохи других одалисок и сумрачный взгляд Хусаки-ханум.
- Ты ведь говорила, что он животное, - услышал как-то Алем их перебранку: наложницы в эти дни часто бранились.
- Да, говорила. Но и животное можно приучить брать сахар из твоих рук, - парировала Субхи, и от холодной расчетливости в её голосе Алем холодел.
