Страж, сдававший караул, дошёл до края стены и повернулся в сторону сменщика, шагавшего к нему по коридору. Ни один из них не смотрел на саму стену, вдоль которой были высажены фруктовые деревья в гигантских кадках. Алем остановился, глядя, как стражи обмениваются ритуальным бердышем, берегущим княжеских наложниц от преступного взгляда. На раздумья не оставалось времени: в мгновение ока Алем подскочил и уцепился за ветку апельсинового дерева, тянувшуюся как раз над его головой. Это оказалось не труднее, чем запрыгнуть с места на высокого коня, и к тому времени, когда новый стражник повернулся к стене, Алем забрался уже на самый верх и замер, схватившись за ветви и уперевшись ногами в ствол. Густая листва надёжно скрывала его, а сидеть неподвижно долгие минуты и даже часы он умел - он ведь был как-никак ибхалом.
Сердце гулко колотилось в груди. Алем понимал, что если его поймают, то оскопят, лишат глаз и навеки отправят разгребать навозные ямы. Но любопытство, коловшее его всякий раз у этой стены, теперь жгло и терзало душу так, что терпеть не стало сил. Он вытянул шею, оглядывая дворик, открывшийся за стеной. Сад, фонтан, несколько коротких, усыпанных разноцветным песком дорожек, расходящихся от фонтана. Вдоль дорожек стояли мраморные скамьи, выложенные подушками. И на одной из скамей Алем увидел их - увидел женщин, принадлежавших княжеской семье Маладжики.
Алем за свою недолгую жизнь видел мало женских лиц. И все они были похожи на лицо его матери: искажённые гневом, ненавистью, горем. Ибхалы приходили в города и сёла, убивали мужчин, выгоняли на улицу женщин с детьми прежде, чем поджечь их дома. Если хозяин того хотел, уводили в рабство, если нет - каждый решал за себя. Убитая женщина не приносила чести и не добавляла львиный хвост к бахроме на кушаке, поэтому убивали женщин лишь те ибхалы, в чьих сердцах жажда крови особенно глубоко пустила свои чёрные корни - быть может, именно они и были настоящими ибхалами. Алем убил всего двух женщин: одну во время боя, когда она бросилась на него из-за угла и нанесла ему один за другим три удара ножом; и старуху-шаманку на стоянке кочевников во время путешествия из Ильбиана. Ещё он видел женщин в пиршественном зале паши, голых одалисок, танцевавших на тумбах - но их лиц он не помнил, только голые извивающиеся тела. В Ильбиане же все женщины на улице закрывали лица платками.
И теперь он видел их, видел лица женщин, живущих в достатке, довольстве и мире, счастливых женщин - видел впервые в жизни.
Их было трое, одна постарше, две другие - ровесницы Алема. Он мало смыслил в красоте, да что там - совсем ничего не смыслил, но ему показалось, что все они очень красивы. Особенно старшая, самая рослая, её большие груди колыхались под дымчато-розовой тканью покрывала, окутывающего стан женщины поверх длинной туники. Младшие выглядели попроще, у одной лицо было такое, что Алем сразу же счёл её глупой, а третья... Приглядевшись, Алем решил, что её и красавицей-то не назвать: слишком большие, круглой формы глаза, как у совы, длинный прямой нос с тонкими хищными ноздрями. Хитрое, недоброе лицо. Но остановившись взглядом на нём, Алем именно это лицо разглядывал дольше всех остальных. И что-то ёкнуло внутри у него, как в ту ночь, когда он услышал шаги Далибека за миг перед тем, как в глаза ему сыпанули пригоршню перца.
- Хусака-ханум, не могу согласиться с тобой, - сказала эта женщина, и Алем невольно подался вперёд. Голос у неё оказался звонкий, сильный, он перекрывал журчание фонтанчика и пение райских птиц в золочёных клетках, висевших на деревьях. - Тагир-бей, конечно, красив как Зариб и Зияб, но Руваль-бей неизмеримо величественнее и сильнее.
- Что ты понимаешь, дитя, - низким голосом ответила Хусака-ханум - старшая из женщин, и, как понял Алем, самая опытная. - Разве в росте и ширине плеч сила воина?
- А в чём же ещё? - девушка округлила свои и без того круглые глаза, и Алем чётко увидел: она строит дурочку, прикидывается такой же, как её подруга-ровесница, пока что молча слушавшая разговор.
Хусака-ханум назидательно подняла палец, в солнечном свете блеснул камень тяжёлого перстня.
- В разуме, дитя. Сила в теле, но тело направляет разум, и ничего не стоит могучий стан без умелого языка.
- О, если так судить, то ты права, Хусака-ханум, - рассмеялась её собеседница. - У Тагир-бея воистину самый умелый язык из всех!
- А ты разве со многими из мужчин лежала, Субхи? - удивлённо спросила третья женщина, и Субхи - так звали эту круглоглазую плутовку - снисходительно рассмеялась.
- Я лежала со всеми, с кем стоит возлечь, милая Зулейка - с нашим повелителем Сулейном-пашой и тремя его сыновьями. И тебе бы стоило попробовать всех, а не ходить на привязи за своим Каджой.
- Да разве же мне это решать? Каджа-бей сам выбирает меня всякий раз, когда изволит...
- Ещё бы он тебя не выбрал, ты глядишь на него всегда, как корова. Поглядела бы ты так хоть разок на Руваля или Тагира... а впрочем нет, - она опять рассмеялась. - Руваль-бея оставь лучше мне.
