- А ты, я смотрю, наглеешь, - беззлобно сказал Тагир. Он стоял над кроватью, уперев руки в бока, лицо его покрывала пыль, в волосы набился песок, одежда загрубела от заскорузлой крови. Но он был весел, и Алему не надо было задавать вопросов, чтобы понять: вылазка удалась, и ибхалы показали себя лучше, чем новые хозяева могли мечтать. А стало быть, и Тагир теперь на коне - не зря он, выходит, осыпал ибхалов такими милостями.
Алем шевельнулся, приподнялся на локтях, глядя, как принц подходит к фонтанчику и смывает с лица грязь. Роскошное некогда одеяние, ставшее ныне бесполезным тряпьём, полетело прочь. Маладжикийцы, как и ибхалы, почти не носили доспехов, только сердце прикрывали кожаным нагрудником. Нагрудник тоже отправился в угол - принц легко снял его сам, помощь для этого ему не требовалась. И вот он стоит, обнажённый, перед Алемом, выпрямившись во весь рост, скаля ровные белые зубы, а Алем лежит перед ним и смотрит на его воспрявшее естество. Смотрит впервые - и эта мысль резанула его не только уже привычным стыдом и гневом, но и непонятным, неправильным возбуждением.
Он решил не дождаться унизительного приказа и стал поворачиваться, чтобы встать на колени, но Тагир остановил его:
- Нет. Лежи. Хочу видеть твоё лицо.
Он толкнул Алема на спину, взобрался на него, как утром на своего гнедого коня. "Алем", - вспомнилась данная коню принцем кличка, и щеки опять предательски запылали.
- Э, да ты умеешь краснеть, - ухмыльнулся Тагир, пристраивая рукой своё естество к го дырке. - Не знал, что ибхалы так стыдливы. А хотя если правду говорят, что вы все девственники... Правда это? Отвечай.
- Не все, - пробормотал Алем. - Больше не все... ай!
Он не выдержал, вскрикнул, когда Тагир погрузился в него, как и раньше - сразу и на всю глубину. Ничтожная боль, даже не тень настоящей боли, которую не раз приходилось переносить Алему - но отчего-то крик сам собой рванулся из горла, и от этого тоже было стыдно. Улыбка пропала с лица Тагира. Он упёрся кулаками в кровать по обе стороны от Алемовой головы, и стал двигаться, не спеша, не отводя его лица тёмных пытливых глаз. Алем не выдержал и зажмурился - стыдно, стыдно... Он вздохнул про себя и принялся считать: раз, два, три, десять, сорок... пятьдесят семь толчков, столько же, сколько людей, убитых Алемом. Смешно... смешно и стыдно. Тагир излился, со вздохом удовлетворения вышел, шлёпнул влажной ладонью Алема по животу.
- Уходи, - сказал равнодушно. - Завтра опять придёшь. И каждый день теперь приходи. Только не забывай мыться.
Гарем маладжикийских князей располагался в самом сердце дворца, обнесённый высокой зубчатой стеной. Лишь паша с сыновьями и евнухи имели доступ туда, но слухи в городе, отрезанном от всего мира, разносятся быстро и смакуются долго. Оттого Алем довольно скоро прознал, до чего же странный был это гарем. Отдавая дань своим богам-близнецам, все наследовавшие им правители Маладжики делили гарем с собственными братьями. Каждая из наложниц, населявших его, принадлежала Рувалю, Кадже и Тагиру - всем сразу, и любой из них мог войти туда в любой час дня и ночи и взять любую из женщин, какую ни захоти. Когда наложницы беременели, дети их считались отпрысками княжеского рода, но никто из них не имел прав на престол, ибо они не знали своих отцов. Когда старший сын Сулейна-паши, Руваль, сам станет пашой, он возьмёт себе жену - выберет из гарема или, может, среди дочерей властителей других княжеств Фарии. Эта женщина и родит Маладжике наследников, и только её сыновья будут считаться принцами Маладжики. Руваль, Каджа и Тагир - все трое были рождены от Сулейна-паши одной женщиной. Она умерла, рожая Тагира, и с тех пор Сулейн-паша не брал себе другой жены, но наведывался порою в гарем. Так что ребятишки, бегавшие по дорожкам гарема и резвившиеся в садах, даже не знали, сыновья они или внуки Сулейна-паша, братьями или отцами приходятся им принцы Руваль, Каджа и Тагир.
Теперь, когда Алему ежедневно приходилось бывать во дворцовых покоях, он часто проходил мимо стены гарема. Обычно её охраняли стражи из маладжикийского гарнизона - поговаривали, что вскоре их заменят ибахалами, ибо ибхал всё равно что евнух, плотские утехи его не волнуют. Но Алем почти всякий раз, проходя мимо стен гарема, невольно прислушивался к женскому смеху и щебету из-за высокой ограды. Какие они, эти женщины? Он не знал, из чего родилось это неуместное любопытство; не знал до того самого дня, когда однажды, идя из покоев принца Тагира к себе в конюшни, не попал аккурат в пересменку караула.
