- Снова ты вздор болтаешь, Субхи, - вздохнула Хусака. - Знаешь ведь, что Руваль-бей не сделает тебя своей женой, когда боги призовут Сулейна-пашу.
- Может, и не сделает. А может, и сделает.
- Как бы там ни было, это не важно. Наш долг - ублажать их всех, не отдавая предпочтения никому.
- Но ты же, Хусака-ханум, сама отдаёшь предпочтение принцу Тагиру, - заметила Субхи, и Алем заметил недобрую искру в её чёрных глазах. Хусака же была то ли слишком беспечна, то ли чрезмерно самоуверенна, чтобы придать этой искре значение.
- Это нельзя называть предпочтением, - помедлив, сказала она. - Я полагаю, что оба мои сына родились от его семени - когда ты сама станешь матерью, Субхи, то поймёшь, что женское сердце чует такие вещи. И да, когда он со мной, это не так, как с остальными нашими повелителями. Небо становится всё в алмазах и сердце моё поёт, собравшись горящим шаром в лоне...
- А каково это? - с любопытством спросила Зулейка. - Каково быть с принцем Тагиром?
- О, это чудесно, Зулейка. Его руки сразу везде, и язык его проникает в такие глубины плоти, о которых ты не ведала, пока он тебя не коснулся. Его поцелуй закрывает небо и звёзды, и меч его, проникая в тебя, пронзает твоё сердце насквозь. Когда ты в его руках, нет богов и нет тебя самой, а есть только тот жаркий шар в твоём лоне.
Алем слушал, онемев от изумления. Они что, о Тагире говорят? О том самом принце Тагире, который вот уже несколько недель ежедневно ставит его на карачки, сухо тычется своим членом ему в зад, брызжет семенем ему на бедро, а потом прогоняет? Или во дворце есть ещё какой-то принц Тагир, о котором Алем никогда не слышал?
И словно в ответ на его слова, умиротворённая тишина, установившаяся после слов Хусаки, разорвалась язвительным смехом Субхи.
- Слушай, слушай, Зулейка, развесь уши пошире. Наша Хусака-ханум влюблена в Тагир-бея, о том всем известно. Я тебе лучше о нём расскажу. Он животное. Грубое, алчное, похотливое животное, которое берёт тебя там и тогда. когда захочет. Однажды я столкнулась с ним в Перламутровом Коридоре, евнухов не было рядом, я поклонилась, а он развернул меня, бросил на стену и воткнул свою палку мне в задний проход. В другой раз он привязал мои руки и ноги к столбикам кровати, и вертел языком в моём лоне до тех пор, пока я не стала кричать. Ещё в другой раз он кусал мою грудь, так что у меня потом неделю болели соски, и сосал мой язык целый час, так что рот потом нельзя было раскрыть.
- Но всё это тебе понравилось? - заворожённо прошептала Зулейка, не сводя с Субхи глаз.
Субхи вздохнула:
- О да. Это грубые и жестокие ласки, но от них можно сойти с ума. Хусака-ханум уже и впрямь сошла, видишь, какими словами говорит о нём? Точно он ангел. А он животное. Прекрасное животное, но неуправляемое и дикое, и он растерзает тебя, если не угодишь ему, так и знай.
Алем сглотнул и пошевелился, впервые за всё время, что просидел, застыв, в ветвях апельсина. Щёки у него пылали. И хуже того - его член, налившись тяжёлой, дурной кровью, мучительно вжимался в завязки штанов под туникой. То, что эта женщина сказала сейчас о Тагире... Алем ничего этого никогда в нём не видел. Ни мучительно долгих поцелуев - да вообще никаких поцелуев, Тагир ни разу не коснулся его тела своими губами, - ни грубых, распаляющих тело ласк. Ничего. Повернулся, встал на колени, пшёл вон. Алему даже в голову не приходило, а со всеми ли своими наложниками он такой, а может ли, умеет ли по- другому. И какое это вообще имело зхначение? Дни и недели проходили в ожидании, в надежде. что Тагир вот-вот наиграется им и наконец оставит в покое. Но сейчас, слыша, как говорят о нём эти женщины: одна - воспевая в слащавых любовных стихах, другая - порицая его животную сущность так, что это было лучше любой похвалы, - слыша всё это, Алем вдруг почувствовал то, что не должен был чувствовать никогда, что просто не может чувствовать ибхал. Обида. Ревность. Почему они? Почему не...
Он разжал руки и соскользнул с дерева, не заботясь, что стражник может заметить его. Милостью Аваррат, не заметил, и Алем, спотыкаясь, кинулся к себе, в тёмное прохладное ущелье конюшни, прижался там к скале пылающей головой...
Вечером следующего дня, когда принц Тагир велел ему встать на карачки, Алем медленно снял одежду, сложил её на ковре. Посмотрел на принца, поймал его нетерпеливый, отчуждённый взгляд - и выпалил:
- Почему ты никогда не ласкаешь меня?
Кажется, ему удалось Тагира по крайней мере удивить. Равнодушие вмиг исчезло из его глаз, сменившись чистым, неподдельным, по-детски наивным недоумением. Алем смотрел на него, на эти покатые сильные плечи, негустую чёрную поросль на груди, крепкий багровый член, покачивающийся напротив упругого живота, сильные длинные ноги... смотрел и думал о том, что сказала Субхи-ханум, и его собственный член наливался кровью, поднимался, словно бунтуя - впервые за все ночи, что он провёл в постели этого человека.
