Алема выгнуло дугой. Ноги свела судорога, он впился руками в парчовый валик, скользя коленями по шёлковым покрывалась. В бок ему впилась цыплячья кость; он закусил губу, принимая быстрые равномерные толчки. Было не очень больно, не так больно, как он мог ожидать, если бы вообще знал, чего ожидать, если бы хоть отчасти понимал, что происходит. Не в боли дело - а в том, что этого не могло быть, просто незачем этому быть, он не сделал ничего - ни хорошего, ни плохого - чтобы заслужить или навлечь на себя это. Принц не был чрезмерно жесток, но и бережен не был - так пастух, осоловевший от одиночества на далёком пастбище, берёт первую попавшуюся овцу, утоляя с ней зудящую жажду плоти. Алем, наверное, выглядел немногим лучше овцы - грязный, худой, нескладный, дурно пахнущий, обычный мальчишка. Он совсем забыл, что он обычный мальчишка, и неважно, что он убил пятьдесят семь человек - есть мгновения, когда всё, что ты когда-либо делал, перестаёт хоть что-то значить. И это мгновение стало одним из таких. Алема толкало вперёд быстрыми сухими толчками, он подавался, вцепившись двумя руками в шнуры на подушке, глядя широко распахнутыми глазами на щель в шелках, где виднелся выход из шатра и откуда тянуло живительной свежестью ночи. Когда принц излился в него, он даже не сразу это заметил, только почувствовал, как толчки прекратились и что-то липкое потекло по ноге. Тагир застонал, коротко и отстранённо - так люди стонут во сне, когда им снится тревожный сон. Потом он вышел, задержав ладонь у Алема на поясе, словно придерживаясь за него, и тяжело повалился в ворох подушек.
Алем стоял на четвереньках, упираясь животом в жёсткий валик, ещё какое-то время. Затем осторожно сел - неловко и боком, боясь давить слишком сильно на то место, что пульсировало, наливаясь болью.
- Ты ещё здесь? - сонно протянул принц - его голос прозвучал глухо, потому что он зарылся в подушки лицом. - Пшёл вон отсюда.
Алем поднялся, чуть пошатываясь, побрёл к выходу, на ходу подтягивая штаны. Несколько масляных ламп погасло, пламя остальных дёргалось на сквозняке, когда он откинул полог шатра. Свежий воздух опалил его горящее лицо, словно отвесил две пощёчины - жгучие, одна тяжелее другой.
- А это правда, что маладжикийцы не чтят Аваррат?
- Конечно, истинная правда. Нас бы иначе не послали в дар их паше, он бы сам нас призвал, когда захотел.
- А кому же тогда они поклоняются, эти маладжикийцы?
- Трёхглавому козлу и Демону-Кошке, кому ж ещё.
- Не кощунствуй, Шивар, это теперь наши хозяева. Я слышал - в Ильбиане так говорили, - что своим богом они считают пашу. Якобы он не наместник божественной силы, как все остальные паши, а живое её воплощение. Поэтому они не молятся Аваррат, а молятся своему паше.
- Что за извращение! И какой пьяный дурак в ильбианской чайхане тебе эти сказки рассказывал из-под скамьи?
- Это не сказки, я правда слышал от солдат Шардун-паши. Алем тогда был со мной, он подтвердит. Правда, Алем?
Ибхалы болтали, понукая коней неторопливым шагом через бескрайнюю, укутанную зноем пустошь. Дрожащее солнце едва просвечивало сквозь белёсую дымку, в воздухе стоял запах гари - где-то неподалёку горела сухая трава. У Алема раскалывалась голова, он покачивался в седле и несколько раз едва не вывалился из него. Голоса окружавших его товарищей доносились словно сквозь плотны слой ваты - он слышал и понимал каждое слово, но не мог взять в толк, чего они от него хотят.
- А ещё те воины говорили, что скоро будет большая война. И кому знать, как не им, ведь ни одна война не обходится без Шардун-паши! Потому он и отправил в Маладжику такие дары, хочет Сулейна-пашу себе в союзники. Этот ильбианский лев любит хорошую драку. Жаль, что не он стал нашим хозяином.
- Большая война, ха. Какое большое зерно, сказал муравей, взобравшись на колосок! Для этих ленивых свиней и толчея на их вонючем базаре - уже большая война.
- А я тоже слыхал о войне, когда ходил в город. Говорили что-то о кочевых племенах...
- Война с кочевниками? С этими грязными плешивыми псами? Ты совсем из ума что ли выжил, Альдир? Война с кочевниками! А почему бы не с полевыми мышами?
И ибхалы захохотали - сильные, задорные, безрассудные, умеющие и любящие убивать. Кто-то ткнул Алема в бок, и он растянул губы в кривой улыбке. Голова болела всё сильнее.
- Да что ты такой кислый сегодня, Алем? Кумыса перепил? Расскажи-ка мне, где в этой проклятой глуши раздобыл кумыс.
- Отстань от него, он опять поцапался с Далибеком. Несладко ему теперь приходится, когда Далибек заполучил львиный хвост на шлем
- А может, он просто отсидел себе зад на своём посту у загона? То-то в седле теперь еле держится.
