Аскер смерил Дервиалиса долгим изучающим взглядом, заставив его смутиться еще больше. Дервиалис уставился взглядом в пол у себя под ногами. Пол был великолепный, выложенный фигурными паркетинами из ценных пород деревьев, и блестел, как зеркало.
«Сейчас он укажет мне на дверь и попросит выйти», — убито подумал Дервиалис.
— Оставьте нас, Фейриан, — сказал Аскер.
Дворецкий вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
— Так вы говорите, господин Дервиалис, улыбнулся Аскер, — что я избегаю вашего общества? Но ведь мы с вами теперь друзья, не так ли? А между друзьями не должно быть недоразумений. Не хотите ли выпить чего-нибудь?
— О, я бы с удовольствием, — оживился Дервиалис.
Аскер прошел в спальню и вынес оттуда два кубка и бутылку вина. Он оставил двери в спальню открытыми, и Дервиалис мог разглядеть сквозь них огромное ложе под балдахином с периной чуть ли не до потолка и батистовыми простынями. В углу возле кровати виднелась высокая спинка черного кресла, которое, собственно говоря, и предназначалось для сна, а шикарная кровать стояла в спальне только для виду. Но Дервиалис об этом знать не мог, и вид кровати произвел на него неизгладимое впечатление.
Аскер подал Дервиалису кубок, наполненный вином, со словами:
— Господин Дервиалис, прошу вас, присаживайтесь на этот диван и отведайте моего вина. Я вам его особо рекомендую: оно из южного Гедрайна.
Надо сказать, что гедрайнское вино было большой редкостью, а южное — в особенности. Засушливый климат Гедрайна позволял выращивать винные ягоды только на удобренных почвах при семикратном поливе за день, и вино ценилось едва ли не по весу серебра, а выдержанное — и того выше.
Дервиалис сделал маленький глоток — и расплылся в улыбке.
— Откуда у вас такое превосходное вино, господин Аскер? — спросил он.
— Понятия не имею, — небрежно ответил Аскер. — Я получил его от короля вместе с Гадераном. Думаю, что оно заложено в погреба еще первыми владельцами дворца.
Дервиалис был чрезвычайно польщен: Аскер угощал его вином очень редкого сорта, да к тому же более чем сорокалетней выдержки. На душе у него стало тепло и легко, прошли тревоги и волнения, и жизнь снова засияла всеми своими гранями.
Аскер, который сам едва пригубил вино, с любопытством наблюдал за метаморфозами, происходившими с Дервиалисом. Он видел, как разгорается в его глазах лихорадочный блеск, как одна за другой рушатся преграды светских условностей, как обнажается сама душа, открывая любопытному взгляду свои глубины.
«Славненькое винцо, — подумал Аскер. — Знали бы вы только, господин Дервиалис, как я над ним поработал».
— Господин Аскер, — спросил окончательно размякший Дервиалис, — скажите, вам никто не говорил, что вы просто невероятно красивы?
— Вы знаете, господин Дервиалис, — Аскер насмешливо поднял бровь, — впервые эту малооспоримую истину изрек Моори, но гораздо больше было таких, кто подумал, но промолчал — из соображений приличия или каких-то иных.
Дервиалис отхлебнул из бокала и подался вперед.
— Господин Аскер, — сказал он, — почему вы говорите о приличиях — вы, чьи взгляды всегда опережали время? Что есть приличия? Не более чем условности, которые аврины придумывают себе на голову, чем нередко осложняют жизнь и самим себе, и окружающим.
— Я с вами полностью согласен, — улыбнулся Аскер, закидывая ногу на ногу, — но с этими условностями приходится считаться: мы не настолько могущественны, чтобы можно было приступить к переделке всего общественного уклада.
— Вы так считаете, господин Аскер? — спросил Дервиалис, сосредоточив все свое внимание на его колене, белом, как лучший скульптурный мрамор. — Возможно, для переделки всего общества у нас и не хватит сил, но что касается отдельных установившихся правил…
Аскер откинулся на спинку дивана в предвкушении того, как Дервиалис попытается объяснить суть предмета, который в последнее время так его волновал.
— Что же это за отдельные установившиеся правила? — спросил он, поощряя Дервиалиса взглядом к откровенному разговору. — Мне было бы очень интересно узнать, какое именно поприще избрал для своей деятельности реформаторский дух господина Дервиалиса.
