Заря над степью полностью

— Сайнбилэг! Вызови сюда Раша, Чойрова, Голминсэ и Агдамбу, — приказал Бавуджаб.

— Слушаюсь!

Через несколько минут в юрту вошли четыре бойца, все высокие, широкоплечие, молодец к молодцу. Они почтительно поздоровались с командиром. У старшего на безрукавке — знак командира десятка. Косая сажень в плечах, загорелое мужественное лицо, нос с горбинкой, обвислые черные усы, тонкие красивые губы. При виде маньчжурского чиновника он побледнел, ноздри его широко раздулись, губы плотно сжались и в глазах вспыхнул недобрый огонек. Мертвенная бледность разлилась по лицу чиновника, когда он всмотрелся в лицо монгола. Так они стояли, глядя друг другу в глаза, два заклятых, непримиримых врага. Бавуджаб, заметив это, спросил:

— Раш, ты узнал гостя?

— Если бы даже мне суждено было прожить пятьсот жизней, я до конца дней своих мстил бы этому человеку. Он зверски пытал моих родителей, требуя, чтобы они сказали, где я нахожусь. Этот выродок безжалостно истребил половину нашего хошуна только за то, что мы не хотели больше гнуть на них спину…

Бавуджаб знаком прервал речь солдата.

— В Кобдо маньчжурский амбань зверски замучил наших парламентеров — их живыми бросили в кипящее масло. Враги хотели, чтобы наши люди молили их о пощаде. Но не дождались этого, они умерли геройски, но проронив ни звука. А теперь они хотят подкупить нас. Но и тут просчитались.

Пренебрежительно кивнув головой в сторону поболевших от страха маньчжуров, Бавуджаб продолжал:

— Это не послы, а шпионы, и я поступлю с ними, как со шпионами. Прежде всего мы узнаем от них о намерениях врага, о его укреплениях, о численности и расположении его войск. Мы узнаем все, что нам нужно. А затем одного из них мы отпустим… Раш, выведи их. Я не хочу, чтобы они поганили воздух в моей юрте. Я сам буду допрашивать их.

Бавуджаб говорил спокойно, но это ледяное спокойствие было для маньчжурских чиновников страшнее проклятий. Они уже поняли: живыми им отсюда не уйти. Страх до такой степени парализовал их, что они не могли сдвинуться с места.

Командир десятка весело подмигнул солдатам, и те поволокли маньчжуров, как сарычи — пищух.

— Возьми бумагу, кисточку и записывай все от слова до слова, — приказал Бавуджаб писарю и приступил к допросу.

После допроса Бавуджаб распорядился серебро, присланное маньчжурским командующим, раздать солдатам в счет жалованья. "А то что-то из Урги задерживают присылку денег", — усмехнулся он.

В живых суждено было остаться молодому китайцу. Бавуджаб решил через него передать ответ. Письмо маньчжурскому командующему он продиктовал Сайнбилэгу в тот же вечер.

"К вам обращается с письмом, — диктовал он, — невежественный солдат Бавуджаб. Я получил Ваше письмо, которое должно было меня вразумить, высокочтимый полководец великого государства. За письмо и подарок благодарю. Однако я, должно быть, от рождения глуп и дик и потому предпочитаю оставаться честным и преданным Родине воином. Поэтому я и слов не могу подобрать для Вас приятных. Давайте лучше встретимся перед воинским строем и в поединке испытаем свою силу и крепость оружия. Жду этой встречи с нетерпением. В степи редко найдешь хорошую вещь, поэтому посылаю Вам пару ушей, которые любили подслушивать. Прошу принять мой скромный дар с подобающей случаю улыбкой.

Бавуджаб"

Наутро китайский чиновник с ушами своего недавнего спутника в качестве приложения к письму Бавуджаба был проведен через заставы и отпущен.

А через несколько дней Сайнбилэг повез в Ургу письмо Бавуджаба военному министру с требованием прислать боеприпасов и оружия. Казнь маньчжурского чиновника и письмо Бавуджаба командующему маньчжурскими войсками казались Сайнбилэгу из ряда вон выходящими событиями, и перед отъездом в Ургу он снял копию с письма. В Урге Сайнбилэг получил назначение на другую заставу. Он никак не мог предполагать, что больше не встретится со своим справедливым и храбрым командиром, и уж совсем не представлял себе, чтобы этот доблестный воин мог покинуть армию и уйти в изгнание.

Не успел в крепости поднять руки последний маньчжурский солдат, не успел он бросить свое ружье и шашку в груду трофейных штыков, шашек, мечей, знамен и ружей, как Максарджабу и Дамдинсурэну доложили, что в городе начался повальный грабеж.

Торговая слобода в основном состояла на бесчисленных лавок и лавочек, здесь же располагалось несколько богатых торговых фирм. В крепости находилось казначейство, военный арсенал и продовольственные склады. Тут же жили и все маньчжурские чиновники. За время своего хозяйничания в Монголии они успели награбить немало за счет незаконных обложении, взяток, присвоения казенных денег. При виде всего этого добра у солдат разгорелись глаза.