Министры Ургинского правительства молча выслушали речь Сухэ-Батора. Наконец исполняющий обязанности премьера Мандзушри-хутухта, почтительно сложив ладони, сдавленным голосом произнес:
— Хорошо!
Сухэ-Батор смотрел на нойонов и лам из так называемого "Восстановленного автономного правительства Барона". Одни отлично владели собой и оставались внешне совершенно спокойны. Другие растерялись, их глаза бегали, как у нашкодившего пса. Вот стоит министр финансов Лув-санцэвэн, в народе его прозвали Цэвэн-дворянин, за заслуги перед Бароном он был награжден степенью чин-вана и званием "навеки благословенного полководца", Сухэ-Батора и его товарищей он называл тогда "нищими из Народной партии".
Сухэ-Батор пристально смотрел на Лувсан-цэвэна. Тот переменился в лице, на лбу выступил пот.
— Вам нездоровится? — спросил Сухэ-Батор.
— Да-да, — растерянно пробормотал министр, утирая пот рукавом, он низко опустил голову, не смея взглянуть на Сухэ-Батора. "Власть меняется. Вот так солнце всходит и находит. Кто бы мог подумать, что наступят времена, когда сын бедняка, неприметный боец из хужир-буланского полка ограничит власть богдо-хана, вновь возведенного на престол после изгнания гаминов из столицы, и завладеет министерскими печатями, возьмет в свои руки управление страной. Так когда же состоится передача печатей этому "нищему из Народной партии"?
Сухэ-Батор словно прочел мысли министра:
— День передачи печатей и дел народному правительству будет объявлен позднее, — сказал он. — Прошу приготовить документы, книги и прочее имущество.
Попрощавшись и сделав легкий поклон в сторону лам и нойонов, он направился к двери. Министры и ламы, забыв обо всех церемониях, которые они обычно неукоснительно соблюдали, толкаясь и суетясь, бросились к выходу, спеша проводить командующего народной армией и членов народного правительства.
После отъезда Сухэ-Батора и его соратников министры столичного правительства долго еще стояли на улице. Казалось, слова Сухэ-Батора о сдаче печатей не произвели на них никакого впечатления. Когда пришли гамины, они видели собственными главами, как богдо-хана заставили кланяться портрету президента Срединного государства. Так было растоптано знамя независимого монгольского государства, А потом они стали свидетелями еще одного унижения: гаминовские офицеры показывали, как они должны пройти перед огромным портретом высокомерно холодного президента, которому отдал поклон богдо-хан. Вся страна оказалась в руках захватчиков. Не только богдо-хану и его приближенным министрам — всей Монголии был нанесен тяжелый удар. А теперь их собственные слуги создали Временное народное правительство, народную армию. Владыку богдо-хана ограничили в правах, одно только звание и осталось. Если уж урезают права хана, то что же в конце концов станется с ними, с высшей знатью? Эти доселе и во сне не беспокоившие их мысли теперь тревожили нойонов. Однако никто по делился этими думами вслух. И пока еще не объявили час передачи печатей, они все сели на коней. Коней им подали, как и раньше, сопровождающие, от которых, однако, не укрылось состояние их хозяев. Во всем ощущалось наступление новых времен.
Министр финансов Лувсан-цэвэн встретил по дороге домой девушку на иноходце.
звонким голосом распевала она песню бойцов народной армии. Министру запомнились слова о Найдан-ване, давнем его знакомом. В сердцах хлестнул он коня и поскакал во весь опор. За ним, едва скрывая улыбку, следовал сопровождающий.
