— Тогда будем отбирать скот у кулаков. Хватит им сидеть у нас на шее. У меня тут, — похлопал он по сумке, — все списки по багу имеются, мне все известно: сколько скота у тайджи, сколько у кулаков. На еду хватит… А хотя бы вот и вас взять — четыреста голов. Настоящее кулацкое хозяйство! Ты, Ширчин, при старом режиме добровольцем в армию пошел и там джинс на шапку заслужил. По всем статьям получается, что ты еще вдобавок и старорежимный чиновник. А за это, братец, у нас права голоса лишают. У меня тут все прописано. — Дуйнхар еще раз хлопнул по сумке. — Будешь со мной в дружбе и согласии — бояться тебе нечего. И в коммуну тебя примем. Я председатель бага, мое слово веское. У меня везде знакомства, большие люди со мной дружат, — хвастался Дуйнхар. — Будем жить и с тобой по-соседски. Вот подари мне своего буланого иноходца. Уж больно он у тебя хорош! Я ведь к тебе затем и приехал.
— Хорош, да не про вашу честь. — отрезал вспыхнувший Шпрчпп.
— Ах, так? Ну погоди, ты у меня попадешь в лишенцы — слезы лить будешь, табун скакунов давать будешь — не возьму. — Бросив недопитый чан. Дуйнхар сердито хлопнул войлочным пологом и выскочил из юрты. Левая половина полога распахнулась, точно кто-то невидимый пытался войти в юрту.
— Словно нечистый лезет к нам [173] — испуганно прошептала Цэрэн. — Теперь греха не оберешься. Оболжет с головы до ног, иди потом доказывай… Может, все-таки отдадим ему коня?
— Будь что будет, а коня не видать ему как своих ушей. Ты разве его не знаешь? Протяни ему палец, он всю руку по самое плечо отхватит.
Цэрэн возразила:
— Что же, по-твоему, теперь только остается ждать, пока он нам напакостит?
Ширчин раскурил трубку и задумался.
— Тут что-то не так. Кто-то опять так делает, чтобы народ против власти роптал.
Цэрэн вздохнула:
— Кабы был жив дед Батбаяр, он бы сразу их на чистую воду вывел. Утром встретила я на пастбище старую Джантай. Ну и злая же! Всех, говорит, ваших тайджи забрали, которые косы свои поснимали. Теперь, говорит, не только бескосыми — безголовыми станут. Покончили бес-косые с нашим добром, теперь с вашим покончат. Все там будете, куда мой братец попал. Я не стала ее слушать, повернула копя. Как она начала плеваться мне вслед, ну чисто верблюд. А ведь зря посадили этих тайджи. Почему их к Лодою или к Лха-бээлу приравняли?
— Власть не слепая, разберется! Командующий Чойбалсан во всем разберется.
— А Дуйнхар не один, наверное. Слыхал, как он тут похвалялся?
— Ну и Чойбалсан не один, с ним вся партия!
— Не пора ли и тебе вступить в партию? Может, тогда Дуйнхар и не посмел бы приставать к нам.
Ширчин выколотил трубку и серьезно произнес:
— Если потребуется, жизни не пожалею за нашу народную власть. Буду драться за нее так, как не воевал даже с маньчжурами и черномундирниками Юань Ши-кая.
И работать готов сколько сил хватит. А в партию… Что еще заслужить надо. Такой чести не каждый достоин. Что я такого сделал, чтобы сказать: я хочу и могу стать членом партии. Ну, ходил за своим скотом, как верная овчарка, мерз в стужу, жарился на солнце, довел свое стадо до четырехсот голов. Разве это заслуга — пасти свои скот? А вступить в партию ради того, чтобы Дуйнхар не приставал, итого мне совесть не позволит. Не дело это, родная.
Прижимая к груди дочку, Цэрэн тихо промолвила:
— У глупого, говорят, столько лезет изо рта нелепиц, что и верблюду не поднять. Ты прав, прости меня, неразумную. Мне и в голову это не пришло.
Из гимна Гэсэр-хану
В храме Гэсэра монастыря Тарнат совершалось богослужение — замаливали Гэсэра, ждали, что год Черной обезьяны будет тяжелым, вызовет смуту в стране.
День и ночь грохотали огромные, в три обхвата, разрисованные барабаны — дун-дуп-дуп! Длинные медные трубы сипло ревели. Медные тарелки рассыпали вводящую дробь — цэмм-цэмм-цэмм, цм-цм-цм!
А когда все эти звуки стихали, слышались низкие голоса лам, которые, напрягаясь так, что лица их багровели, громко читали заклинания на санскрите — языке заклинаний. Они возносили молитву свирепому Гэсэр-хану.
