Юрта стояла на высоком пригорке и в утренних лучах выглядела очень красивой, красивее, чем вблизи. Она казалась нарисованной на фоне голубого неба искусным художником. Он увидел, что старая Сурэн вышла из своей юрты и провожает его взглядом. Ширчин глубоко вздохнул и молча зашагал дальше. Поднявшись на перевал, он еще раз оглянулся. Юрты уже не было видно, она скрылась за горой.
Перед самым заходом солнца Ширчин встретил девушку. Она гнала большое стадо овец. Увидев усталого, еле передвигавшего ноги паренька, девушка подъехала к нему поближе и приветливо поздоровалась. Она расспросила Ширчина, кто он, где его кочевье, и, услышав его печальную историю, предложила сесть на копя позади нее и вместе с нею поехать к дзанги. Она сказала, что от этих мест на целый уртон, кроме их юрты, нет ни одного айла. Она даже припугнула Шпрчина, что, если он не поедет к ним, ему придется ночевать в безлюдной степи, а завтра до полудня он не встретит людей.
— Я расскажу дзанги, что тебя выгнали из дому и тебе некуда идти. Оставайся у нас! Тебе ведь все одно, на кого работать и где заработать себе пиалу еды. А не понравится — в любое время можешь уйти. Говорят же: у мужчин повод длинный.
Выслушав девушку, смертельно уставший Ширчин согласился. Он постелил на круп коня свой халат и, усевшись кое-как, с наслаждением опустил натруженные ноги.
— Как хорошо ехать верхом! А ты что, родственница этого дзанги? — спросил мальчик.
— Да, какая-то дальняя родня, да привязана здесь, как конь к столбу. Любой бедняк может уйти от дзанги, когда захочет. А я и этого не могу сделать.
Незаметно они доехали до юрты дзанги.
Шпрчина приняли радушно, досыта накормили и уложили спать. А когда на другое утро мальчик, взяв халат, начал собираться в путь, старик дзанги, лукаво прищурив глаза, спросил Ширчина:
— Куда же ты решил теперь направиться? Может, тебе лучше остаться у нас? Джаитай и Джамба выгнали тебя голяком. А у нас будешь и одет, и обут, и сыт по горло. Уж здесь не будут кормить тебя, как мачеха, объедками. Будешь есть то же, что и мы сами. У нас сейчас некому присмотреть за стадом, Цэрэн нужен помощник… — И, не дожидаясь согласия Ширчина, он распорядился: — Цэрэн! Сегодня будешь пасти овец вместе с ним. Покажи ему наши отары и пастбища.
— Пойдем, Ширчин! Захвати седло. Мачеха дала тебе свои старые гутулы, брось это рванье, — залпом выпалила обрадованная Цэрэн.
Они оседлали лошадей и отправились на пастбище.
— Я очень рада, что ты остался, — улыбаясь, говорила девушка. — Ты так похож на моего младшего братишку. Он пасет скот в хошунном монастыре у одного ламы. Посмотрел бы ты на него. Этот скряга бьет братишку почище, чем твоя мачеха. А дзанги и его старуха — ничего. Хоть на еду не скупятся. Правда, у них очень скучно! Не с кем даже слова сказать. О чем может батрачка говорить со своим хозяином? Только одно и слышишь: "Цэрэн, сделай то-то, сбегай туда-то, принеси то-то!" И все. Бывает, ли весь день, кроме "ладно" да "сейчас сделаю", ни словечка не вымолвишь. Дзанги нанят своим, его жена — своим. У них только и разговору, что о барыше. Иногда, правда, бывают гости, но какой им интерес разговаривать с батрачкой. Как хорошо, что ты остался! — воскликнула раскрасневшаяся Цэрэн.
Вечером, возвратившись с пастбища, Ширчин плотно поужинал. Так хорошо он не ел со дня смерти матери. И никто в этот вечер не бил его и не ругал, никто не смотрел на него злыми глазами. Ему было хорошо…
Так Ширчин стал батраком у дзанги. Работа была однообразная — пасти скот, изо дня в день одно и то же. В жару, стреножив коня, он ложился где-нибудь в овраге и, ни о чем не думая, слушал монотонную трескотню кузнечиков.
Иногда к нему приезжала Цэрэн и они вспоминали детство — счастливые дым, когда они кочевали по беспредельной степи весной и летом, не думая о заработке. Рассказывали они друг другу обо всем, что довелось им видеть: о свадьбах, молебствиях, далеких монастырях. Пересказывали они друг другу и сказки, какие им пришлось слышать от разных людей. Но даже такие невинные развлечения выпадали на их долю редко, как редко можно увидеть днем звезды на небе.
Однако, несмотря на то что Ширчину у дзанги жилось лучше, чем у бессердечной мачехи, на душе у него было тяжело. Кто он? Батрак! Он не свободный человек и каждую минуту должен помнить об этом, его место в юрте — возле порога, там, где обычно сидят батраки.
Здесь не то что дома, при жизни матери, тогда он сидел в северной части юрты наравне со всеми. Теперь же он не имел права протянуть руку к блюду с едой раньше хозяев, не мог выбрать кусок мяса, а должен был ждать, пока скажут: "На, возьми". Он не смел приняться за еду раньше тех, кто сидел в северной части юрты. И Ширчин понял, что жизнь батраков и слуг состоит из десяти тысяч "нельзя". Когда же он поделился этими мыслями с Цэрэн, девушка рассмеялась.
