Ширчин был еще мал и дальше пастбища для телят или вершины ближайшего холма не выезжал. После отъезда Пагмы, которая помогала Дэрэн, вся работа по хозяйству легла на ее плечи, а она все чаще болела, с каждым днем силы заметно оставляли ее. Дэрэн не могла даже осмотреть пастбища. Весной же, когда хотон перекочевал на новое место, оказалось, что трава там скудная, а пастбище с хорошим кормом далеко, так что скот, хоть и возвращался к загонам поздно, тощал на глазах.
Когда начался окот овец, Сурэн вместе с Доран, здоровье которой становилось все хуже, не зная сна, ухаживали за овцами и ягнятами. А Ширчин пас овец, и, если овцы котились в степи, он собирал ягнят в мешок и вечером приносил их домой. День ото дня семье приходилось все труднее. В конце весны умерла Доран.
Мальчик вернулся с пастбища поздно ночью усталый и, еле добравшись до постели, уснул как убитый. На рассвете его разбудила растерянная Сурой.
— Ширчин! Горе-то какое! Вставай скорей, твоя мать умерла, — кричала она.
Спросонок Ширчин не сразу понял, о чем говорит ему старуха.
— А? Что случилось? — переспросил он растерянно.
— Мать, говорю, умерла. В хотоне, кроме нас, — ни души. Что будем делать? Где палатка отца? Надо накинуть ее на Дорэн, чтобы звери не растерзали, — суетилась старушка, стараясь справиться с собой и как-то заглушить боль и горечь.
— Мама! — вскрикнул Ширчин, только сейчас осознав, что произошло.
Он выскочил из юрты. В сумраке рассвета с трудом можно было разглядеть Дэрэн: она, казалось, только что присела около спящих овец, подогнув правую ногу. Ее усталое лицо было спокойно, губы плотно сомкнуты, а глаза закрыты, лицо такое, словно она просто задремала. Левая рука лежала на колене. Казалось, вот сейчас она встанет и пойдет по своим нескончаемым делам. Но, вглядевшись, мальчик заметил, что голова у матери как-то неестественно наклонена набок, а правая рука плотно прижата к сердцу. И он понял: его добрая названная мать, всю свою жизнь не знавшая отдыха, закрыла глаза навсегда.
К горлу Ширчина подкатил тугой комок. В глазах стояли слезы. Он прошептал "мама" и, опустившись на колени, нежно прикоснулся к руке Дэрэн, прижатой к сердцу. Рука была холодна как лед и тверда как камень.
За спиной Ширчина раздался какой-то металлический звон. Обернувшись, мальчик увидел, что старая Сурэн пытается вытащить что-то из-под вороха сложенных за юртой вещей. Чувствуя, что одной ей не справиться, она попросила Ширчипа:
— Помоги, сынок, вытащить палатку!
Вместе они поставили палатку над умершей. Сурэн хорошенько закрыла ее и поставила зажженные лампадки перед бурханами в юртах Дэрэн и своей.
К полудню вернулся Джамба и тут же отправился за ламой.
А на следующее утро маленький хотон перекочевал на другое место, чтобы не оставаться там, где лежала покойница.
Старая Сурэн теперь совсем уж не справлялась с домашней работой, и вскоре Джамба привез из далекого аила одинокую старуху Думу, чтобы та вела его хозяйство, пока не пройдут семь недель траура, когда можно будет жениться снова.
У Думы был тяжелый характер. С утра до ночи она ворчала на Ширчина:
— Побыстрей поворачивайся! Ну что это за барсук! Погоди, вот отец привезет мачеху, тогда забегаешь.
И верно, на сорок девятый день Джамба погнал в монастырь двадцать овец, чтобы там прочитали молитвы за упокой души Дэрэн, а еще через несколько дней привел в юрту сестру богача Лодоя — Джантай.
Если Дума отличалась скверным характером, то Джантай была сущая ведьма. Она известна была на весь хошун, и ее земляки часто говорили: "Ни муж, ни черт с ней не сладят". Даже путники не решались останавливаться в юрте Джантай, обходили ее стороной. "Лучше переночевать в овраге, чем у Джантай", — говорили они.
Когда Джамба и Джантай подъехали к юрте, Ширчин выбежал их встречать. Искоса взглянув на мальчика, женщина холодно сказала:
— Это и есть твой приемыш? Какой-то он изнеженный!
Джамба беспомощно улыбнулся, как будто мальчик действительно был в чем-то виноват, и молча вошел в юрту следом за женой.
Старуха Дума встретила новую хозяйку заискивающей улыбкой. Пока грелся чай, она рассказывала, как трудно было ей одной управляться с хозяйством, а заметив, что Джантай косо смотрит на Ширчина, поспешила сказать:
— Единственный, кто мог бы мне помочь, так это Ширчин, но он очень бестолковый.
Мальчику было очень обидно на том месте, где всегда сидела его добрая мать, видеть чужую сердитую женщину с недобрыми глазами, которая чувствовала себя здесь полновластной хозяйкой. Он украдкой посматривал на Джан-тай, ежась под ее леденящим взглядом.
— Как зовут тебя? — спросила она Ширчина и, сделав вид, что не расслышала, повторила: — Так как же тебя зовут?
Мальчик понял, что она придирается, и ему показалось, что юрта вдруг стала ему чужой.
После чая мачеха ехидно спросила:
— Ну что ж, ты теперь так и будешь целыми днями глазеть на меня? А кто овец пасти будет?
