А амбанем ты меня не пугай. Я ведь не огородное чучело, а такой же чиновник, как ты, да еще повыше чином. Я и сам хочу встретиться с амбанем». Сказав это, Сандак вышел, отряхнув рукава дэла в знак презрения. Следом за ним ушли и сопровождавшие его люди, весьма довольные тем, что Сандак осадил китайца. Но китайский чиновник сдержал свое слово и подал жалобу. Амбань вызвал к себе Сандака, но ничего от него не добился. Ведь разговор происходил средь бела дня, при свидетелях, и дело было настолько ясно, что его не удалось запутать даже китайскому чиновнику. Амбань, правда, сообщил о случившемся высшему начальству и запросил, какие меры следует принять, но ему ответили, что сейчас-де время тревожное и вызывать недовольство монголов нежелательно; на том дело и кончилось.
После этого случая китайский чиновник стал тише воды, ниже травы. Теперь, когда приезжал Сандак, он сам выходил ему навстречу и сажал его на почетное место.
— Ну, а с другими монгольскими чиновниками он тоже стал иначе обращаться? — спросил Батбаяр.
— Нет! С ними он по-прежнему высокомерен. Разве что поменьше стал кричать и ругаться. Ну а дело о драке лам с китайскими торговцами замяли. Признали виновными и тех и других. Сначала решили кое-кого из лам, зачинщиков драки, наказать бандзой[30]. Но выполнить это должны были уже монгольские власти. В конце концов сделали так, что будто бы и наказали, а на самом деле… В общем, ламам сказали, чтобы они кричали погромче, а тех, кто должен был их бить, предупредили, чтобы они били только для виду. Так что все кончилось для наших благополучно. А могло быть хуже, могли сильно пострадать. Ну, хватит об этом, — спохватился Соном-дзанги, — теперь я скажу вам, зачем я приехал. В канцелярию нашего хошуна прибыл секретарь торговой фирмы «Тянь И-дэ». Он приехал взыскать с нас долги князя Джамсаранджаба и проценты. Хошунная канцелярия выделила ему юрту, согласно закону, в месяц ему полагается поставлять пятнадцать овец. Вот он и носится уртон за уртоном, должников разыскивает. Этот секретарь и ударил вашего сына, Батбаяр-гуай. Теперь так: по расчетам этого китайца Джамба и ты, Батбаяр, должны уплатить по двадцать пять ланов, а Сурэн-гуай — десять ланов. Эти деньги нужно внести до пятнадцатого числа следующего месяца.
— Ну, придется, видно, за гроши отдать скот этому китайцу, — вздохнула Дэрэн.
— За гроши! Даром придется отдать! Как захочет, так и оценит скот. Но ты, Сурэн, не очень убивайся, — сказал Батбаяр растерянной и опечаленной старухе. — Я сейчас поеду к лысому Якову и попрошу денег, чтобы на всех нас долг отдать, а с ним рассчитаюсь осенью шерстью второй стрижки. Да на пятьдесят ланов продадим овец. Как говорится, находчивый и на десять дней пристроится на ночлег. По пути загляну и к Ивану, он тоже мне в помощи не откажет. На вызов этого китайца я, конечно, выйду, но шею не подставлю.
Незадачливый останется без крова; находчивый и на десять дней пристроится на ночлег.
Небольшому хотону удалось уплатить долги вовремя. Старик Батбаяр легко договорился с русским купцом Яковом, появившимся недавно в их хошуне, и получил у него деньги вперед под шерсть и овец. Этими деньгами и расплатились с китайцем.
Но приближалась новая беда. Первый богач хошуна, Лодой, вместе со своим родственником, дзаланом[31] Гомбо, вбил колья на осеннем пастбище Джамбы. Первым эти колья заметил Батбаяр.
— Что бы это могло означать?
Он спрыгнул с коня с намерением вытащить их, но, увидев на кольях надпись, что место это занято дзаланом Гомбо, решил этого не делать. Усмехнувшись в свои пушистые усы, Батбаяр вытащил нож и что-то соскоблил с кольев. Потом, все так же улыбаясь, сел на коня и поехал дальше. Вскоре старика нагнал разъяренный Лодой. Его глаза под нависшими бровями зло сверкали, а жировик, висевший под правым ухом, казалось, вот-вот лопнет. Задыхаясь от злости, он бросился к Батбаяру:
— Это твоих рук дело! Ты испортил надпись на кольях!
— Ошибаешься, виновата собака, а не я. Я заметил, что собака опоганила колышки, и я решил их почистить. Я вообще не терплю, когда собака поганит все без разбора.
Л одой уловил в словах Батбаяра скрытую издевку и разозлился еще пуще.
— Ты нарочно срезал букву в слове «дзалан» и оскорбил должностное лицо! Тебе, старый пес, это даром не пройдет! Я заявлю в канцелярию, — злобно грозил Лодой.
